Все бинты, что хранились в доме, я у него уже отобрала, перерыла все ящики, сундуки и даже потайной шкафчик за портретом прадеда, куда он пытался их спрятать.
Остались только те, что на нём. Вот их‑то он мне и не пожелал отдать без боя — стоял посреди спальни, перевязанным с ног до головы, будто мумия, и смотрел на меня с таким оскорблённым видом, будто я покушаюсь не на его бинты, а на самое дорогое, что у него есть.
Но сейчас он в лохани расслабится, обмотки свои скинет, и тут сразу станет ясно, что он симулянт, так как никакие шишки и порезы не заживают столько времени, сколько он ходит со своими бинтами, как с короной на голове.
Крадусь за ним следом, стараясь ступать бесшумно, хотя доски под ногами предательски поскрипывают, и замираю около тряпичной стены в цветочек, которая отделяет палатку от остального двора.
Ткань тонкая, в мелких розово‑голубых цветочках, и сквозь неё пробиваются приглушённые звуки. Тихий плеск воды, довольное кряхтение, которое у Руперта всегда вырывается, когда он погружается в горячую воду, и лёгкий всплеск, будто он нарочно шевелит ногами, чтобы поднять волны.
Как только слышу этот знакомый звук, тут же вламываюсь внутрь, едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть: «Это обыск! Всем оставаться на своих местах!» Но сдерживаюсь, потому что не то Руперт от испуга выскочит из лохани и побежит наших работников своим графским достоинством смущать, а мне потом придётся выслушивать их перешёптывания и делать вид, что ничего необычного не происходит.
— Ты что здесь делаешь? — его голос звучит резко и в нём смешались раздражение и волнение, потому что он видимо сам не знает, что сейчас от меня ожидать.
Муженёк встречает меня хмурым недовольным взглядом, в котором есть что‑то от запуганного пса, который не знает, то ли я сейчас начну его ругать, то ли смеяться, то ли просто развернусь и уйду, оставив его наедине с его тайнами.
Как я и предполагала, бинты, из которых получился целый тюрбан, лежат рядом на стульчике — аккуратно сложенные, будто он гордится своей изобретательностью.
Вот ведь… симулянт!
— Пришла конфисковать твой символ страданий, Руперт, — хватаю бинты раньше, чем он успевает их перехватить, и сжимаю в руках плотную ткань, которая пахнет крахмалом и чем‑то лекарственным, будто он специально капал на них какой‑то настойкой, чтобы усилить эффект. — Сожгу их прилюдно в центре двора!
— Ты не посмеешь! — в его голосе столько искреннего ужаса, будто я угрожаю не его бинтам, а его самой жизни.
— А ты отбери! — вызывающе улыбаюсь, чувствуя, как внутри поднимается весёлая, почти детская злость, которая требует действий, движения, игры.
Глупо, конечно, но мы сейчас похожи на детей, не поделивших игрушку: он — на упрямого мальчишку, который ни за что не отдаст любимую вещь, а я — на дерзкую девчонку, которой важнее доказать свою правоту, чем получить саму вещь.
— Ах ты ведьма! — к моему удивлению, мой муженёк вскакивает из воды, разбрасывая брызги и пену, и… радует меня демонстрацией графского достоинства, и я бы даже сказала, аристократической выправки, с которой стекают мыльные пузыри!