Вода струится по его коже, подчёркивая рельеф мышц, и в этот момент я вдруг понимаю, что никогда не смотрела на него просто как на мужчину, а не как на мужа, не как на проблему, не как на источник бесконечных хлопот.
Да, муж‑то у меня оказывается просто золото! Чего это я раньше об этом не подумала?
— Как тебе не стыдно, Руперт! — притворно стыдливо охаю я, без зазрения совести наслаждаясь шикарным видом и позволяя себе эту маленькую слабость — просто полюбоваться тем, кто рядом, без оглядки на долги, сметы и кривые кафельные плитки.
— Я думал, что эта сторона брака для тебя более не интересна, дорогая. Я ошибся? — мой муженёк с залихватской улыбкой выхватывает из моих рук бинты и… зашвыривает их куда подальше, так что они летят через всю палатку и падают в угол, за корзину с полотенцами, будто он хочет навсегда избавиться от этой маски.
— Очень сильно ошибся, Руперт. Ты даже не представляешь как! — отвечаю я, и в моих словах столько искренности, что даже мне самой становится немного не по себе. А вдруг он поймёт, что за этой бравадой прячется настоящая тоска по чему‑то простому, тёплому, живому.
— В таком случае тебе тоже стоит принять ванну, дорогая, — Руперт подхватывает меня на руки, не давая времени на возражения, и бросает в лохань, залезая за мной следом. Вода вздымается волной, пена летит во все стороны, оседает на волосах, на ресницах, на коже, и я отплёвываюсь от неё, чувствуя, как смех рвётся изнутри, смешиваясь с возмущением.
— Ты что творишь? Ах ты обормот без обмоток! — кричу я, но в голосе уже нет злости, только весёлое отчаяние, потому что сопротивляться этому напору невозможно, да и не хочется.
— Только твой обормот, ведьма, только твой! — его губы накрывают мои, и я забываю все свои возмущения, все планы на день, все сметы, списки и сроки.
Мысли о ремонте усадьбы вылетают прочь, растворяются в тёплой воде, в пене, в этом неожиданном, почти забытом чувстве близости.
И на секунду мне кажется, что, может быть, у нас и правда есть шанс на лучшее — не на идеальную усадьбу с ровным кафелем, а на что‑то гораздо более важное. На дом, где можно смеяться, ссориться, мириться и просто быть рядом, даже если вокруг всё ещё не достроено, не покрашено и не приведено в порядок.
8
— Марта, подай нам, пожалуйста, чай в садовую беседку, — прошу я, стоя у окна гостиной, откуда открывается вид на наш постепенно преображающийся двор.
За стеклом — солнечные блики на свежевымытых стёклах, тени от молодой листвы скользят по дорожкам, и даже воздух кажется чище, будто сам дом наконец‑то выдохнул после долгих лет запустения.
— Будет сделано, госпожа Катрин, — отвечает Марта с широкой довольной улыбкой, выплывая из дверей кухни в чистом накрахмаленном фартуке, который хрустит при каждом движении, словно подчёркивая её гордость за порядок и уют, который она помогает создавать.
В её походке сквозит лёгкая торжественность, словно нести поднос с чаем это не просто обычное поручение, а важная миссия, и она намерена выполнить её безупречно.
— А свежие булочки? Господин их так любит, — добавляет служанка, и в голосе ее звучит не столько просьба, сколько тихая забота, почти материнская нежность.