Видно, хочет набрать лохань в палатке на улице для мытья.
Мой муженёк её об этом попросил?
От одной мысли об этом у меня внутри всё поджимается от раздражения. Опять он устраивает себе удобства, не дожидаясь, пока в доме всё будет готово по‑человечески.
— Куда вёдра тащишь‑то, Марта? — спрашиваю я, и в голосе моём звучит не столько приказ, сколько усталость от бесконечных бытовых сражений, в которых я чувствую себя полководцем, ведущим армию против хаоса.
— Так ведь господин повелел набрать лохань для помывки. Ваша ванная комната, сказал, в доме ещё не готова, — Марта говорит это тихо, почти шёпотом, будто сама понимает, что новость не из приятных, и боится меня расстроить.
Она кажется даже немного растерянной от моего странного вопроса, будто боится, что я сейчас начну ругать её за то, что она вообще посмела выполнять распоряжения мужа. Но я лишь с усмешкой киваю головой в знак согласия, потому что ругаться на Марту — всё равно что ругать кошку за то, что она ловит мышей. Она просто делает свою работу.
— Да, Марта, не готова ещё, — вздыхаю я, и этот вздох выходит долгим, тяжёлым, будто из меня разом выходит весь воздух. — Рабочие, заразы такие, в ней уже две недели возятся, и кафель ровно положить не могут. То тут у них вровень, а с другой стороны выпирает. То, блин, наоборот.
А мне‑то так хочется уже водных процедур не под открытым небом… Аж сил нет. Да ещё и ванну такую большую прикупила — чугунную, тяжёлую, с изогнутыми ножками, будто она создана для того, чтобы в ней нежиться часами, а не для того, чтобы пылиться в сарае.
Я каждый день представляю, как войду в светлую, тёплую комнату, где пахнет свежей штукатуркой и лавандой, как опущу ноги в горячую воду и на минуту забуду обо всех проблемах. А вместо этого приходится мыться в палатке, где любой ветер может откинуть полог и выставить тебя напоказ всему двору.
— Ладно, неси, — говорю я, и моё ленивое позволение звучит как капитуляция перед неизбежным.
Марта с облегчённой улыбкой исчезает за углом, а я же продолжаю руководить ремонтными работами, потому что если за ними не следить, то того и гляди сделают что‑нибудь тяп‑ляп, а потом придётся переделывать, тратя ещё больше денег и нервов.
Я хожу вдоль стен, заглядываю в окна, проверяю, ровно ли кладут доски, не криво ли вешают карнизы, и чувствую себя одновременно хозяйкой и надсмотрщиком, и от этого двойственного положения мне иногда хочется сесть прямо на землю и заплакать, но я не позволяю себе такой роскоши.
Через полчаса замечаю своего муженька, который воровато пробирается вдоль лежащих на земле досок, стопок и какого‑то строительного мусора в направлении нашей с ним помывочной палатки.
Он старается держаться в тени, прижимается к стене, будто надеется, что его никто не заметит, и эта его неуклюжая попытка остаться незамеченным вызывает у меня не раздражение, а почти весёлое предвкушение: вот сейчас я ему испорчу его личную голую пенную вечеринку!
Утащу все запасы его бинтов и сожгу прямо в центре нашего двора — пусть все видят, что никакой он не раненый герой, а обычный симулянт, который слишком уж полюбил роль страдальца.