Наконец, она накидывает верхнее платье — тёмно‑зелёное, с неброской вышивкой по лифу и рукавам. Ткань не шёлковая, не роскошная, но добротная, плотная, созданная для того, чтобы выдерживать и ветер, и дождь, и долгие дни, когда нужно просто держаться и делать своё дело.
Марта застёгивает крючки, поправляет воротничок, отступает на шаг и смотрит на меня, чуть склонив голову.
— Ну вот, теперь вы настоящая красавица, — говорит она с лёгкой улыбкой, в которой нет лести, только искреннее удовлетворение от хорошо сделанной работы.
Я невольно провожу ладонью по ткани, чувствуя, как она ложится по фигуре, не сковывая, но и не позволяя забыть о местных приличиях.
Выхожу из шатра и возвращаюсь в развалины особняка. Солнце уже не такое яркое, как было до этого, его лучи стали мягче, будто сами стараются не тревожить эту полуразрушенную красоту. Тени легли по углам, подчёркивая трещины в стенах и провалы окон, и от этого дом кажется не столько зловещим, сколько усталым — будто он долго боролся с непогодой и временем, а теперь просто ждёт, хватит ли у кого‑нибудь сил ему помочь.
Если мне придётся тут жить, с этим нужно будет что‑то делать. Не сегодня, не завтра, но обязательно. Иначе эти стены рано или поздно возьмут верх над всеми нашими стараниями.
Муженёк обнаруживается там же, где и до этого, — в покосившемся кресле, которое выглядит так, будто его собрали из обломков трёх других кресел. Возле него лежат уже приготовленные чистые бинты, аккуратно свёрнутые в тугие рулончики, а на его коленях тихо посапывает, свернувшись клубочком, его любимица — собака сутулая.
Мордочка у неё умиротворённая, уши подрагивают во сне, и от этой картины вдруг становится чуть спокойнее на душе. Надо будет хоть ей кличку дать, что ли…
«Сутулая» звучит обидно, а она, кажется, вполне заслуживает чего‑то более достойного. Может, Грета?
— О, наконец‑то! Я уж думал, ты вновь проигнорируешь меня, — тянет он с наигранным драматизмом, но потом осекается, будто внезапно вспоминает моё обещание превратить его в жабу.
В его глазах мелькает что‑то похожее на уважение — или, по крайней мере, на осторожность.
— Как видишь, я здесь. Приступим? — говорю спокойно, стараясь не выдать, что внутри меня всё ещё бурлит смесь раздражения и неловкости.
Захожу ему за спину и начинаю осторожно разматывать бинты, которые, кажется, уже присохли к его макушке. Ткань прилипла к коже, и приходится действовать медленно, чтобы не причинить лишней боли.
Он морщится, но не дёргается, будто старается показать, что терпит ради чего‑то большего, чем просто перевязка. Кое‑как удаётся снять старые бинты, и передо мной открывается не такая уж страшная картина. Пара шишек, небольшое рассечение, уже начавшее затягиваться.
Да, он скорее придуривается, чем реально страдает от всего этого.
— Ну что там? — спрашивает он, словно хочет продолжить свою фразу словами «я буду жить?», но сдерживается, не желая выглядеть слишком уязвимым.
— Ничего страшного. Сейчас всё будет, — отвечаю уверенно, хотя сама не до конца понимаю, что именно собираюсь делать.