— Идите, Дашкова, — не оборачиваясь, бросил доктор Старостин, перевязывая очередного раненого. — Вы мне здесь в обмороке не нужны. Спуститесь на нижнюю палубу, в четвертый трюм. Там лежат легкораненые и тифозные. Отнесите им воды и бинтов, а заодно продышитесь у вентиляционных шахт.
Анастасия кивнула, хотя врач этого не видел. Она подхватила тяжелое цинковое ведро с кипяченой водой, перекинула через плечо сумку с перевязочным материалом и, цепляясь свободной рукой за поручни, зашагала к трапу.
Путь вниз казался спуском в саму преисподнюю.
Узкая, почти отвесная железная лестница была скользкой от конденсата и чьей-то блевотины. Пароход швыряло с борта на борт, и на каждом шагу Анастасии приходилось намертво вцепляться в ледяной металл, чтобы не полететь вниз вместе с ведром. Освещения здесь почти не было — лишь тусклые, забранные в проволочную сетку лампочки, светившие вполнакала из-за экономии угля, отбрасывали на клепаные стены зловещие желтые блики.
Чем ниже она спускалась, тем сильнее менялись звуки и запахи. Стоны и крики главного лазарета стихали, уступая место оглушительному, ритмичному грохоту паровых машин и страшным ударам волн о стальную обшивку борта. Здесь, ниже ватерлинии, океан казался осязаемым зверем, пытающимся проломить корпус «Саратова» и пожрать всех, кто спрятался внутри.
Воздух в нижнем трюме был ледяным и влажным, он пах угольной пылью, ржавчиной и застарелым человеческим горем.
Это было место для тех, кому не хватило коек наверху. Беженцы, потерявшие семьи солдаты, контуженные и тифозные лежали прямо на голых железных палубах, вповалку, прижимаясь друг к другу, чтобы не замерзнуть насмерть. В полутьме они казались не людьми, а грудой брошенного, ненужного тряпья.
Анастасия шла между рядами лежащих, балансируя в такт бортовой качке.
Она наклонялась, чтобы напоить стонущих из жестяной кружки, поправляла сползшие грязные шинели, накладывала свежие повязки поверх кровоточащих ран. Люди пили жадно, клацая зубами о край кружки, и смотрели на нее пустыми, лихорадочно блестящими в полутьме глазами. Никто не просил о помощи и не жаловался — здесь царила абсолютная, животная покорность судьбе.
— Сестрица… — слабая, костлявая рука ухватила ее за подол грязного фартука.
На куче прелой соломы лежал совсем юный кадет. Его лицо было покрыто черной тифозной коркой, а губы потрескались до крови.
— Мы… мы уже умерли? — прошептал мальчик, глядя в темноту подволока. — Это ад?
Анастасия опустилась на колени прямо в грязную лужу на полу. Она смочила тряпицу в ведре и осторожно, почти бережно протерла его пылающее жаром лицо. Рефлексы Ледяной девы давали сбой в этом мраке. Сердце, которое она так старательно замораживала, болезненно сжалось.
— Нет, братец. Мы живы, — тихо, но твердо ответила она. — Пей. Тебе нужно пить.
Мальчик сделал несколько судорожных глотков, откинулся на солому и закрыл глаза, проваливаясь обратно в тяжелый бред.
Анастасия выпрямилась. Вода в ведре подходила к концу. Ей самой отчаянно не хватало воздуха — угольная пыль скрипела на зубах, оседала в легких.