Однажды вечером, когда лазарет затих, Анастасия медленно поднялась с железной койки. Ноги дрожали от слабости, но она упрямо подошла к небольшому, мутному зеркалу, висевшему над умывальником.
Оттуда на нее смотрело чужое лицо. Заострившиеся, обтянутые бледной кожей скулы, впалые щеки. Но страшнее всего были глаза — некогда живые, теплые, теперь они напоминали два темных, пустых колодца. В них не осталось ни страха, ни слез. Только ледяной, мертвенный холод.
Она распустила свои роскошные каштановые волосы. Они спутались, потускнели, но все еще хранили память о той, прошлой жизни — о руках матери, заплетавшей их в косы, о запахе яблоневого сада.А на затылке их уже не осталось.Выбрили вокруг раны….
На краю фаянсовой раковины лежали медицинские ножницы и ручная машинка для стрижки волос, забытые санитаром.
Анастасия взяла ножницы. Металл холодил пальцы. Не дрогнув, она захватила тяжелую прядь у самого виска и с хрустом свела лезвия. Толстая каштановая змея упала на кафельный пол. Затем еще одна. И еще.
Она стригла себя остервенело, безжалостно, словно отрезая, отсекая от себя собственное прошлое, свою женственность, свою уязвимость. Когда с длинными волосами было покончено, она взяла машинку. Сухой, стрекочущий звук наполнил тихую палату. Машинка шла тяжело, оставляя на голове короткий, колючий ежик.
Когда всё было кончено, Анастасия снова посмотрела в зеркало.
Вместо юной дворянки Дашковой перед ней стоял изможденный, скуластый подросток. С короткой, под машинку, мальчишеской стрижкой, открывающей грубый шрам на затылке.
«Ты умерла, Настя, — мысленно произнесла она, глядя в свои мертвые глаза. — Тебя больше нет».
В это мгновение она вспомнила Теплова. Его перебитую руку, его серую шинель. Чтобы найти его в этом кровавом хаосе, чтобы выжить самой, ей нужно было стать такой же, как он. Стать частью войны. Стать сталью.
Она смахнула с раковины остатки волос, ополоснула лицо ледяной водой и вернулась к койке. На стуле лежала ее старая одежда. Завтра она найдет способ раздобыть мужские брюки, гимнастерку и солдатские сапоги. Впереди лежал путь к частям Добровольческой армии.
глава седьмая
Глава 7. Доброволец
Город, сбросивший с себя красное оцепенение, медленно приходил в чувство, словно человек после тяжелого, горячечного бреда. На расчищенных от снега тротуарах вновь запестрели золотые погоны, из подворотен исчезли наглые бандиты, а над заснеженными куполами церквей, прорезая морозный воздух, поплыл забытый, густой колокольный звон. Обыватели срывали со стен кумачовые флаги и декреты и доставали из сундуков припрятанные трехцветные флаги.
Но Анастасию это воскресение уже не трогало. В ее вымороженной душе не осталось места для радости.
Ранним утром, когда мороз еще щипал за щеки, а небо над крышами наливалось тусклым свинцом, она стояла перед мутным осколком зеркала в своей каморке. На столе лежали холщовые бинты, грубая студенческая тужурка, купленная на толкучке, и старые, растоптанные мужские сапоги.
Она туго, до боли в ребрах, перетянула грудь бинтами. Надела тужурку, запахнув ее так, чтобы скрыть излишнюю хрупкость плеч. Сапоги оказались велики — пришлось намотать двойные портянки и набить в носки газетную бумагу. Наконец, она надвинула на коротко остриженную голову помятую фуражку с треснувшим козырьком.