Каждый вечер в их конуре на Бельвиле был похож на предыдущий: Алексей приходил домой, сбрасывал пропитанную известковой пылью куртку и садился за стол, где их «банк» — жестяная банка из-под монпансье — рос пугающе медленно.
— Еще триста франков, Настя, — глухо произносил он, даже не глядя на нее. — Еще триста франков, и мы сможем купить билеты в третий класс до Буэнос-Айреса.
Анастасия видела, как он сдает. Его плечи стали острее, а взгляд — еще более отрешенным. Он словно жил в двух мирах: один был здесь, в грязной комнатушке, а второй — там, за океаном, в жаркой аргентинской пампе, где, по слухам, можно было начать жизнь без оглядки на прошлое.
— Алеша, — осторожно начала Анастасия, присаживаясь рядом. — Может, стоит найти работу получше? Ты ведь можешь чертить, у тебя инженерное образование…
— Кому нужны мои чертежи? — он резко оборвал ее, в его голосе прорезались стальные нотки. — Для них я — «белый офицер», неудачник, беженец. Мое образование здесь — просто бумажка. А лопата… лопата хотя бы дает мне надежду.
Он встал и начал мерить комнату шагами, как дикий зверь в клетке.
— Я больше не могу смотреть, как ты стираешь руки в кровь ради этих копеек, Настя. Это не жизнь. Это гниение. Мы словно попали в лимб: мы уже не те, кем были в России, но еще не стали частью этого мира. Мы — лишние детали в чужом механизме.
Он остановился напротив нее и положил свои ладони на ее плечи. Его пальцы, огрубевшие и покрытые шрамами, дрожали.
— Понимаешь, здесь даже воздух пропитан поражением. Стоит мне зайти в кафе или пройти мимо офицерского клуба, как я вижу их — наших, бывших, которые смирились. Они носят фраки, которые им малы, и рассказывают байки о былом величии, чтобы заглушить тоску. Это гробница призраков, Настя. Если мы останемся, мы станем такими же. Мы будем просто еще одним «бывшим» с потухшими глазами.
Анастасия видела, как в его словах прорывается та же решимость, с которой он когда-то поднимал батальон в атаку под Каховкой. В этом не было безумия — в этом была высшая форма здравого смысла.
— Я согласна, — тихо сказала она. — Мы уедем.
— Уедем, — эхом отозвался Алексей, и впервые за долгое время на его лице промелькнула искра подлинной жизни. — Аргентина — это край света. Там никому нет дела до того, был ли ты капитаном и сколько звезд у тебя было на погонах. Там ценят только то, что ты можешь сделать своими руками. Мы будем работать на земле, Настя. Будем пахать, растить хлеб, может быть, заведем дом. Это будет наша земля. Не та, которую мы потеряли, а та, которую мы создадим сами.
Он говорил об этом как о спасении, как о единственном способе не сойти с ума в этом равнодушном, чужом городе. Анастасия видела, что план этот — безумный, рискованный, почти самоубийственный — был единственной соломинкой, за которую он держался.
В ту ночь они долго не могли заснуть. Слушали, как шумит за окном просыпающийся Париж, и строили планы. Они спорили о том, что возьмут с собой, обсуждали, как назовут свой будущий дом. В их словах было мало реализма, но было много жизни.