— Последняя клетка, — произнёс он однажды, когда я в очередной раз спросила, как пешка может выиграть. Мы сидели в зале при свете десятка свечей, их восковые капли стекали по серебряным подсвечникам, застывая прозрачными сосульками. Доска перед нами мерцала, и я видела, как фигуры слегка шевелились, словно набираясь сил перед битвой. — Это то, к чему идут все пешки. Их цель — дойти до конца доски. Но доходят единицы.
— И что там? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. Горло пересохло от напряжения. Я смотрела на доску, пытаясь разглядеть в её глубине ту заветную клетку, которую он называл последней.
— Выигрыш, — ответил он.
Я нахмурилась, всматриваясь в его лицо, которое освещалось неровным светом.
— Какой?
Он помолчал. В зале повисла тишина, наполненная потрескиванием свечей и моим учащённым дыханием. Пальцы Кайрона, длинные и бледные, лежали на столе неподвижно, точно каменные изваяния.
— Никто не знает, — произнёс он наконец, и в голосе его я услышала нечто странное — нечто похожее на горечь. — Потому что те, кто дошёл до последней клетки, не рассказывают. Они либо исчезают, либо становятся кем-то другим. Кем-то, кто уже не может и не хочет говорить.
Меня пробрал холод. Я поёжилась и обхватила себя руками, хотя в зале было достаточно тепло.
— И вы не знаете? — прошептала я. — Вы, который знает всё об Игре?
Он посмотрел на меня, и в его глазах, всегда серых, как зимнее небо, мелькнуло что-то похожее на уязвлённую гордость.
— Я не дошёл, — ответил он, и голос его стал жёстче, как сталь, которую закалили в огне. — Я родился не пешкой. Я всегда играл другими, но сам никогда не вставал на доску.
Мне показалось, что он сказал это с сожалением. Но я не была уверена. Кайрон никогда не показывал свои истинные чувства, если не хотел этого. Он был как та доска — скрывал больше, чем открывал.
Я снова посмотрела на доску. Белая пешка, маленькая и хрупкая, стояла на своей стартовой клетке, как и всегда. Она казалась беззащитной — фарфоровая фигурка, которую можно раздавить одним пальцем. Но в свете свечей я видела, как она чуть заметно подрагивает, будто живая, будто дышит. Обычная. Чужая. И в то же время — моя.
— А я дойду, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я дойду до той клетки и узнаю, что там. Даже если это будет стоить мне жизни.
Он не улыбнулся. Не хмыкнул с насмешкой, как делал раньше. Просто посмотрел на меня с тем самым выражением, которое я никогда не могла разгадать. В нём было что-то древнее, бесконечно усталое и в то же время — живое. Как будто он видел во мне себя, того, кем был когда-то, и не знал, радоваться этому или оплакивать.
— Возможно, — произнёс он медленно, и голос его почти утонул в тишине. — Если не сломаешься раньше. Если не предашь. Если не отступишь. Если цена, которую тебе придётся заплатить, не окажется выше той, что ты готова отдать.
Я хотела спросить, что за цену он имеет в виду, но не решилась. Вместо этого я просто кивнула и снова уставилась на доску, чувствуя, как белая пешка смотрит на меня в ответ. Она ждала. Все они ждали.