Я сделала. Шагнула в сторону, затем вперёд, стараясь, чтобы движение было плавным, как учил Кайрон. Но он внезапно оказался рядом, поймал меня за руку и резко остановил.
— Не так, — сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь, которую он держал в ножнах у пояса.
— А как? — спросила я, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось, и я чувствовала, как пот стекает по вискам.
— Плавнее, — сказал он, и его пальцы чуть сжали моё запястье. — Ты не бежишь, Алисия. Ты не бросаешься на врага, как разъярённый зверь. Ты скользишь. Как вода. Как тень. Ты должна быть непредсказуемой, но не хаотичной. Ты должна двигаться так, чтобы противник не мог угадать твой следующий шаг.
Его пальцы на моём запястье были холодными — такими же, как каменный пол под моими ногами, — но хватка была крепкой, уверенной. Он не держал меня сильно, но я чувствовала, что если захочу вырваться, мне придётся приложить немало усилий. Я подняла на него глаза и замерла.
Он смотрел не на доску. Он смотрел на меня. В его черных глазах, обычно непроницаемых и холодных, я увидела нечто такое, что заставило моё сердце пропустить удар. Не то чтобы он был мягким — нет, в нём не было ни капли мягкости, — но в его взгляде было внимание, которое я не замечала раньше. Он видел меня. Не пешку, не ученицу, не полезный инструмент. Он видел меня.
— Убери руку, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела, почти шёпотом, который потерялся в тишине зала.
— Сама, — ответил он, и в его голосе я не услышала ни насмешки, ни вызова. Только спокойную уверенность.
Я не убрала.
Мы стояли так несколько мгновений, и в этих мгновениях было больше, чем в часах тренировок. Я чувствовала его пальцы на своём запястье, холодные и одновременно живые, чувствовала его дыхание, ровное и спокойное, и свой пульс, который бился где-то в горле, как пойманная птица.
Он первым разжал пальцы и отступил на шаг, возвращаясь на свою позицию наблюдателя.
— Продолжим, — сказал он, и в голосе его снова появилась привычная сталь.
Мы тренировались долго. Я потеряла счёт времени, и часы, которые, возможно, пробивали где-то в глубине замка, не доносили своего звона до этого зала. Я ходила, бегала, возвращалась на исходные позиции, снова ходила, повторяла одни и те же движения до тех пор, пока мои ноги не начинали дрожать от усталости. Кайрон заставлял меня проходить одни и те же клетки по десять, по пятнадцать раз, пока я не начинала чувствовать их без подсказок, пока мои ноги сами не находили нужное направление.
Он был безжалостен в своей требовательности. Он не хвалил, не ободрял, не говорил «хорошо» или «молодец». Он только поправлял, указывал на ошибки, заставлял повторять снова и снова, пока его стандарты не были достигнуты. И в этом была его собственная жестокость — но она была справедливой. Он не учил меня побеждать легко; он учил меня побеждать, даже когда сил почти не остаётся.
Ноги гудели, мышцы горели огнём, но я не просила остановиться. Я не хотела давать ему повод думать, что я слабая. Я хотела доказать ему — и себе, — что я могу выдерживать это. Что я могу идти до конца.