— Какая самоотверженность, — Маргарита сделала первый глоток и убедилась, что это действительно чай, пусть и имеющий вкус бумажного стакана. — Вы подготовили завещание? Оркестр кому оставляете?
Антон открыл схему сцены, разгладил ладонью загнувшийся край и ткнул пальцем в отмеченный карандашом сектор. — Оркестр завещаю государству. Пусть оно мучается. А вы останьтесь завтра, когда остальные уйдут, минут на двадцать, я хочу переставить старшую группу вот сюда и проверить без детей, помещаются ли ваши стойки между виолончелями и вторыми скрипками. Сегодня они уже ничего не слышат, вы ничего не слышите, а я через полчаса начну слышать голоса умерших композиторов.
Маргарита усмехнулась и достала телефон, чтобы проверить завтрашнее расписание. Именно в этот момент экран вспыхнул сообщением от Глеба: «Ты скоро?». Два слова были совершенно обычными, но Маргарита почему-то задержала на них взгляд дольше, чем требовалось, а потом ответила: «Выхожу минут через десять». Муж не прислал ни привычного большого пальца, ни короткого «хорошо», вообще ничего. В последние месяцы их переписка всё чаще напоминала обмен служебными уведомлениями двух людей, которым по какой-то бюрократической ошибке приходилось проживать в одной квартире.
— Вас сегодня ждут? — спросил Антон, заметив, как она убрала телефон, и тут же, словно почувствовав двусмысленность вопроса, добавил: — В смысле, дома. Я могу сам закрыть кабинет, если вы торопитесь.
— После двадцати пяти лет брака меня уже не ждут, а учитывают, — ответила Маргарита и поднялась, натягивая пальто. Ей самой понравилась фраза, хотя внутри она оставила неприятный привкус, поэтому Маргарита поспешила добавить веселее: — Зато сегодня приехали дети. Алина написала, что будет, Кирилл тоже обещался явиться, если не придумает к вечеру более уважительную причину нас бросить.
Антон поднялся следом и помог ей собрать рассыпавшиеся карандаши. — Тогда идите, семейный ужин важнее нашего будущего поражения. Напишите, как доберётесь, на улице опять эта прекрасная жижа вместо погоды, а вы вчера чуть не убились на парковке, демонстрируя мне достоинства ваших ботинок.
Маргарита фыркнула, вспоминая, как действительно поскользнулась на мокрой плитке у концертного зала и едва не утащила Антона за собой, потому что он успел поймать её за плечи. Кто-то из родителей тогда ещё сфотографировал их компанию после репетиции, и на общей фотографии Маргарита стояла рядом с Антоном, держась за его локоть, поскольку левая нога после падения неприятно ныла. — Я добралась до сорока семи лет без вашей опеки и рассчитываю как-нибудь дотянуть до сорока восьми, — сказала она, застёгивая пальто. — Но хорошо, отчитаюсь, чтобы дирижёр мог спать спокойно и не переживать за сохранность главного источника детского крика в своём концерте.
Они вместе дошли до лестницы, после чего Антон вернулся проверять окна, а Маргарита спустилась вниз. За стеклянными дверями студии моросил мелкий холодный дождь, превращавший свет фонарей в мутные жёлтые пятна. Машина стояла через дорогу, и пока Маргарита добиралась до неё, зонт успел дважды вывернуться от ветра, каблук один раз опасно скользнул по мокрому бордюру, а в рукав пальто затекла тонкая струйка воды. Нормальная дорога домой начиналась именно так: с раздражения на погоду, с тяжёлой сумки на плече и с желания оказаться на кухне, снять обувь и хотя бы десять минут не отвечать ни на один человеческий вопрос.