Глава 2. Виноватой быть проще
Алина ушла первой. Она долго собиралась в прихожей, хотя вещей у неё было всего ничего: сумка, пальто и маленький пакет с контейнером еды, который Кирилл зачем-то успел сунуть ей в руки со словами, что раз уж семья сегодня официально разваливается, то хотя бы запечённое мясо не должно пропадать зря. Шутка вышла плохая, никто не засмеялся, даже сам Кирилл сразу пожалел, что произнёс её вслух, и теперь стоял у двери, натягивая ботинки с таким выражением лица, будто собирался не домой, а на ночную смену в морг. Маргарита сидела в комнате и смотрела на детей через открытый проём, не зная, что именно должна сейчас сделать: подойти, обнять, потребовать остаться, ещё раз показать переписку или просто дать им уйти и пережевать всё без её участия. За двадцать пять лет материнства она привыкла считать, что на любой детский страх существует правильное действие, нужно только вовремя его отыскать. Сегодня правильного действия не было.
— Мам, я завтра позвоню, ладно? — Кирилл задержался у двери, уже одетый, с ключами от машины в руке. Он смотрел на неё поверх плеча Алины и явно хотел сказать больше, но сестра стояла рядом, Глеб находился в комнате, а семейный вечер и без того успел набрать достаточно мерзости для одного раза. — Я просто… хочу подумать. И ты, пожалуйста, тоже ничего сейчас не делай на эмоциях, хорошо?
Маргарита почти улыбнулась. Сыну было двадцать лет, но временами он разговаривал с ней таким тоном, словно именно ему пришлось вырастить двух взрослых людей, которые в отсутствие присмотра умудрились устроить себе катастрофу. — Я постараюсь не поджигать дом до утра, — ответила она, и Кирилл всё-таки коротко усмехнулся. — Езжай осторожно. Дождь не закончился, а твои дворники по-прежнему размазывают воду, а не убирают.
— Я поменял их две недели назад, — возмутился он по привычке, и на одну короткую секунду всё стало почти нормальным. Потом Кирилл посмотрел на отца, улыбка исчезла, он натянул капюшон и тихо добавил: — Пап, тебе я тоже завтра позвоню.
Глеб кивнул, не вставая из-за стола. Он выглядел уставшим, но собранным, как человек после очень неприятного собрания, на котором обсуждали сокращение бюджета или чьё-нибудь увольнение. — Хорошо, сын. Не торопитесь ни с какими выводами, пожалуйста, — сказал он и посмотрел на Алину. — Оба. Я именно этого от вас и хотел.
Маргарита перевела на него взгляд. Он хотел, чтобы дети не торопились с выводами, после того как несколько недель осторожно подводил дочь к определённому выводу, а сегодня выложил на стол подготовленные куски чужой переписки. Воистину, человеческое чувство меры иногда обладало удивительной гибкостью: особенно когда приходилось измерять собственные поступки.
Алина так и не подошла к матери. Она застегнула пальто, поправила волосы у зеркала и некоторое время смотрела на своё отражение, словно пыталась выяснить у девушки по ту сторону стекла, что делать дальше. Потом наконец повернулась. Глаза у неё были красные, на нижнем веке размазалась тушь, и Маргарита вдруг очень ясно вспомнила другую Алину — пятнадцатилетнюю, зарёванную после первой подростковой любви, сидящую у неё на кухне и уверяющую, что никогда больше не сможет доверять ни одному мужчине. Тогда Маргарита всю ночь заваривала ей чай, слушала историю о мальчике, фамилию которого уже давно не помнила, и объясняла, что люди иногда делают друг другу больно не потому, что весь мир устроен плохо. Сейчас дочь сама смотрела на мать как на человека, который сделал больно её отцу.