Первым ощущением была даже не боль. Болело позже, когда сознание окончательно проснулось и услужливо вернуло все подробности вчерашнего вечера, а в первые секунды Маргарита просто лежала и вслушивалась в квартиру, пытаясь понять, где находится человек, с которым она прожила двадцать пять лет. Из кухни доносилось тихое урчание холодильника, за стеной кто-то из соседей кашлял в ванной, трубы отопления время от времени щёлкали внутри стены. Никаких шагов, никакого храпа Глеба из соседней комнаты, никаких звуков воды. Дом жил совершенно нормально, и эта нормальность раздражала почти сильнее, чем если бы стены трещали, окна лопались, а соседи высыпали на лестничную площадку посмотреть, как в отдельно взятой квартире рушится четверть века человеческой жизни.
Она села, почувствовав, как затекла шея, и некоторое время смотрела на мужскую половину кровати. Вчера вечером Глеб признался, что пятнадцать месяцев спит с Яной, а потом предложил жене добровольно объявить себя влюблённой в другого мужчину, потому что взрослой дочери будет проще простить мать, чем отца. Маргарита повторила про себя эту последовательность ещё раз и удивилась, насколько она нелепа в пересказе. Если бы подобную историю рассказала одна из её знакомых, она наверняка сперва решила бы, что женщина что-нибудь неправильно поняла или хотя бы пересказывает события в состоянии ярости, кое-где дорисовывая особенно мерзкие подробности. Но нет, всё именно так и произошло, а некоторые подробности Маргарита даже опустила, потому что собственная жизнь при пересказе всё больше начинала походить на очень плохо написанный сериал.
На тумбочке лежал телефон. Первым делом она открыла сообщения и увидела, что отправленное Алине ещё ночью короткое «Напиши, когда доберёшься домой» отмечено прочитанным. Ответа не было. Ни сердечка, ни привычного «дома», ни фотографии кошки, которую дочь иногда присылала вместо нормального ответа, просто две маленькие отметки о прочтении, после которых начиналась пустота. Маргарита подождала несколько секунд, словно сообщение могло появиться именно потому, что она смотрит на экран, потом положила телефон обратно и наконец встала.
На столике у шкафа стояла фотография, поставленная туда много лет назад и с тех пор почти переставшая существовать для зрения. Их первый семейный отпуск на море, Алина ещё маленькая, Кирилла тогда даже не было, Глеб заметно худее и с дурацкой длинной чёлкой, которую Маргарита несколько месяцев пыталась убедить его срезать. Они стояли на фоне какого-то совершенно невзрачного пляжа, ветер развевал волосы, Алина ревела у отца на руках, потому что испугалась волн, а Глеб смеялся, прижав дочь к груди. Маргарита взяла рамку и провела большим пальцем по стеклу, стирая пыль у самого края. Она помнила тот день хорошо. Глеб тогда четыре часа таскал дочь на руках, потому что та отказалась ходить по горячему песку, а вечером вымыл её в крошечной душевой гостиничного номера, пел какие-то идиотские песни и в конце концов заснул вместе с ребёнком на узкой кровати, свесив обе ноги на пол.