Остановились. Солнце пробивалось сквозь костяные пальцы деревьев.
Огляделся — взгорок есть. Дорога широка. Наброситься можно. Или…
«Или попроси его. Пусть ловушки поставит. Леший недалеко бродит. Давай, скотина моя. Закуём их в терновые путы. Коней в грязь затянем».
— Тут? — рядник провёл рукой перед моим лицом. — Дальше я не пойду. Тут воют по ночам, волки небось.
Вороны заграяли. Сели на ветви — наблюдают. Проводник затоптал вспять.
— Бог тебе судья, а смерти наши на тебе, — бросил он в спину.
Пальцы вцепились в корни. Поднялся на взгорок. Вонь птичьего помёта, снег пятнами пожелтел. Опёрся о древо, сбросил щит и шестопёр.
Руки на колени положил. Ломота в шее.
Ворон сел на острие щита и програял:
— Поганые демона ведут. Ветер шепчет. Они в лесу.
Я посмотрел в сторону. Между белыми стволами — рога оленьи на рыле, туша с длинными когтями, пар из двух ноздрей морозный. Голос в левом ухе, обдул лицо — разило тиной.
— Только попроси, я подсоблю.
— Изыди, тварь, — забрало приоткрыл. Вдохнул поглубже. Свежесть. Провёл рукой по бороде — стёр сучки и мусор.
— Что за бесовщина с ними?
— Сам ищи — рыщи.
Ворон сел на ветку, буровил глазами.
Пальцы разжались. Холод забрался под кольчугу, пока я спал. Снег набился в бороду. Во рту — вкус железа. Тело отдалось сну.
Человек шёл по полю босиком, и земля под его ногами была тёплой, влажной, пахнущей весной. Он толкал плуг — деревянный, старый, с железным лемехом, что блестел на солнце, как серебро. Лошадь шла впереди, белая, без единого пятнышка, и грива её лежала на ветру ровно, словно льняная пряжа. Человек не подгонял её — просто держал плуг и смотрел, как земля расступается, ложится ровными пластами, дышит паром.
Поле было бескрайним. Солнце стояло высоко, но не жгло — грело плечи, как руки матери. Воздух был прозрачным, звонким, полным птичьих голосов. На меже сидела девочка с льняными волосами и плела венок из одуванчиков. Она смеялась. Смех долетал до меня, лёгкий, как ветер.
Потом человек отложил плуг. Взял топор. Рубил дрова для печи — сухую берёзу, что сама легла под удар. Поленья разлетались с чистым, сухим треском. Складывал в поленницу. Руки двигались без усилия. Спина не болела. Он работал и улыбался.
Где-то далеко, за полем, стоял дом. Из трубы поднимался дым. Кто-то ждал его там. И он знал это. И потому не спешил.
Ржание.
Я открыл глаза. Не шевелился.
Сквозь частокол берёз — движение. Сперва пар над головами, потом тени.
Кони тяжёлые, степные, гривы в инее. Всадники в малахаях, поверх — железные шапки. У двоих луки через плечо, у одного — сабля наголо, поигрывает.
Дюжина. Передовой.
Шли шагом. За спиной — скрип телеги. На ней сундуки, мешки, войлок. Чужой скарб. Чужой ясак.
Ворон на ветке повернул голову.
Колесо телеги треснуло, сама накренилась. Ось просела. Наехала на пенёк с зелёным ростком. Я посмотрел на ворона — тот почесал крыло клювом.
Конь всхрапнул. Передовой всадник натянул повод, обернулся. Лицо плоское, глаз узкий, пар из ноздрей. Ни слова. Только взгляд — на возницу, потом на колесо.