Джин почти не нуждалась в косметике – возможно, благодаря легкому, но все же заметному загару. Ее голубые глаза смотрели прямо и открыто, хотя в этом взгляде и ощущалась какая-то детская наивность. Заданный ею вопрос человеку постарше наверняка показался бы неуместным.
– Это правда – то, что говорят? – звенящим голосом спросила она. – Что ты… завел шашни с этой ужасной женщиной?
На мгновение Фредерик Мэннинг растерялся.
Посторонний наблюдатель отметил бы: этот вопрос – именно этот – по-настоящему поразил его. Непонятное выражение мелькнуло в его глазах, челюсть напряглась, ноздри раздулись.
– Не считая, – холодно начал он, – выражения «завел шашни», которое я не одобряю, и эпитета «ужасная», который не соответствует действительности…
– О прекрати! – взмолилась Джин и стукнула кулачком по подлокотнику дивана.
– Прекратить что?
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – Она передернулась, словно по ее голой руке пробежал паук. – Ты… ты ведь ее содержишь?
– Разумеется. Я считаю это уместным в данном случае. Надеюсь, ты не шокирована?
– Нет! Конечно нет! – горячо ответила Джин. Само предположение, что ее можно чем-то шокировать, показалось ей оскорбительным – хотя на самом деле это было не так уж сложно. – Просто… прости, папа, но это выглядит… неприлично. Для человека твоего возраста…
– Ты и правда считаешь меня настолько пожилым, дорогая? – мягко улыбнулся Мэннинг.
– Дело не только в этом! Есть еще… ну… мама!
Мэннинг пробарабанил пальцами по столу.
– Твоя мать, – холодно произнес он, – умерла восемнадцать лет назад. Ты вообще помнишь ее?
– Нет… не помню. Но…
Романтичная Джин, с трудом сдерживая слезы, не замечала, что лицо ее отца стало таким же бледным, как и ее собственное.
– Но ты, – упрямо продолжала Джин, – ты всегда говорил, что боготворил ее. Что души в ней не чаял. – Ее взгляд скользнул по мраморному бюсту у двери. – Что относился к ней, как Роберт Браунинг к Элизабет Баррет, – даже после ее смерти.
Мэннинг прикрыл глаза.
– Джин, – процедил он, – будь добра, не говори «вроде», когда имеешь в виду «как». Это отвратительно.
– Папа! – в отчаянии вскрикнула Джин. – Какая разница, как я это скажу?
Лицо Мэннинга вспыхнуло.
– Ты говоришь, дорогая, на языке Эмерсона и Линкольна, Эдгара По и Натаниэля Готорна. Не унижай его.
– Ох, папа… ты отстал от жизни лет на сто!
– Зато, похоже, чересчур современен, когда речь заходит о мисс Стэнли, не так ли?
– Эта женщина… – вскинулась Джин, но запнулась, безуспешно пытаясь изобразить цинизм и усталость от жизни так, как это умела ее двадцатичетырехлетняя сестра Кристал. – Ох… думаю, и в старину хватало шлюх. – Голос ее дрогнул. – Но ты! Повторяю, папа: ты отстал от жизни на сто лет! Наверное, поэтому твоя школа…
Она резко умолкла, на этот раз уже по другой причине.
– Что там насчет школы? – насторожился Мэннинг. На его висках вздулись синие жилки.
Он уловил, как взгляд дочери скользнул по пухлому черному портфелю, лежавшему на столе, и неспешно убрал его в правый ящик.
– Что с моей школой? – повторил он более жестким тоном.