Она смотрела на меня без испуга и без жалости. И это почему-то ударило сильнее всего. В нашем мире на больного мужчину часто смотрят либо как на проблему, либо как на будущую претензию, либо как на тело, которое надо быстрее оформить, выписать, отправить, забыть. Она смотрела как на человека. Спокойно. Внимательно. С уважением.
— Где я? — спросил я, и голос оказался хриплым. — Больница?
Женщина поднялась. Движение было мягким, точным, без суеты. Она подошла к кровати, и я поймал себя на том, что слежу за ней слишком внимательно. Не потому, что она делала что-то вызывающее. Наоборот, в ней не было ни грамма дешёвой нарочитости. Просто она была настолько здоровой, собранной и живой, что взгляд сам тянулся за ней, как за огнём в холодной комнате. В её походке было то, что в моём прежнем мире встречалось редко: спокойная власть человека над собственным телом. Не фитнес-картинка, не выставленное напоказ совершенство, а внутренняя норма. Её тело не просило оценки. Оно просто существовало — сильное, чистое, уверенное, не извиняющееся за свою красоту.
— Медицинский корпус Дома отдыха героев пятилетки “Артек-2”, — ответила она. — Крымский автономный курортный округ. Сектор восстановительной медицины имени академика Амосова. Вы пришли в сознание на шесть часов раньше прогнозируемого срока. Это хороший признак.
Я моргнул.
— Какого… года?
Медсестра чуть склонила голову, будто вопрос был странным, но допустимым.
— Две тысячи восемьдесят четвёртый год, товарищ Воронцов.
Я смотрел на неё и ждал, что сейчас проснусь по-настоящему. В дешёвой палате. В реанимации. В морге. В аду, где начальник всё ещё ждёт файл. Но свет не дрожал, море не исчезало, женщина у кровати не расплывалась. Она протянула руку и коснулась моего запястья двумя пальцами, проверяя пульс. Прикосновение было деловым, коротким, но от него по коже прошла такая волна, что мне стало стыдно. Я слишком давно жил в мире, где чужое спокойное прикосновение без грубости, требования или случайной толкотни в метро было роскошью. А здесь оно оказалось частью нормы. Медицинской процедуры. Человеческой заботы. И именно поэтому действовало почти неприлично сильно.
— Реакция повышенная, — заметила она, глядя не на меня, а на браслет, где вспыхнули тонкие зелёные линии. — Это ожидаемо после нейрошока. Дыхание выровняйте. Медленно. Не надо пытаться вспомнить всё сразу.
— Я не Воронцов, — сказал я.
Она посмотрела мне в глаза.
— Вы Алексей Сергеевич Воронцов, тридцать семь лет, инженер энергетического комплекса “Красная Орбита”, Герой Пятилетки, кавалер ордена Труда и Жизни. После аварии на распределительном узле вы вручную перевели потоковую систему в безопасный режим, предотвратив остановку трёх прибрежных городов и орбитального лифта “Таврида”. Получили нейротравму, были доставлены в медицинский сектор “Артека-2” для восстановления. Ваши показатели стабилизированы.
Я хотел сказать, что она несёт бред. Что мне сорок два. Что никакой “Красной Орбиты” я не знаю. Что я умер возле машины. Что СССР распался задолго до моего рождения как взрослого человека, а в восемьдесят четвёртом году был не сияющий курорт будущего, а совсем другая история. Но слова застряли. Взгляд случайно упал на стену за её плечом, и я увидел герб.