— Телесные реакции после восстановления могут быть усилены, — сказала она тем же ровным тоном. — Не пугайтесь. Организм возвращается к норме быстрее, чем память.
Мне стало жарко.
— Простите.
— За что?
Этот вопрос сбил меня сильнее, чем любой упрёк.
— Ну… я…
— Вы живой мужчина после тяжёлой нейротравмы, — сказала медсестра. — Ваше тело проверяет мир. Это не нарушение дисциплины, пока вы сохраняете уважение.
Я молчал. Потому что в этой фразе было столько невозможного, что она казалась почти непристойнее самого смелого соблазна. В моём прежнем мире желание было либо товаром, либо виной, либо поводом для войны полов, либо дешёвым контентом, либо предметом вечных нервных переговоров. Здесь женщина в белой медицинской форме спокойно сказала, что тело проверяет мир, и это не преступление, пока есть уважение. Как будто человечество действительно выросло. Как будто кто-то однажды разобрал весь этот клубок стыда, рынка, насилия, одиночества и лжи — и собрал заново, чище.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Старшая сестра медицинского сектора Тамара Левицкая.
— Тамара…
Имя легло на язык неожиданно тепло. Она чуть улыбнулась — впервые, едва заметно, но от этой улыбки комната стала ещё светлее.
— Пока без личных привязанностей, товарищ Воронцов. Вы только проснулись.
— Я не…
— Не спорьте с реальностью сразу, — мягко перебила она. — У вас будет для этого целая смена.
Она помогла мне сесть. Мир качнулся, но не рухнул. За окном сияло море, и теперь, поднявшись выше, я увидел не только берег, но и город. Вернее, то, что сначала мозг отказался называть городом, потому что город в моём опыте означал пробки, грязь, рекламные щиты, человейники, торговые центры, выбитую плитку, усталые лица и бесконечную мелкую агрессию. Здесь вдоль бухты поднимались белые корпуса с зелёными крышами, террасы садов, стеклянные галереи, лёгкие мосты между склонами, электробусы без шума и дыма, широкие пешеходные линии, фонтаны, спортивные площадки, открытые бассейны, аллеи кипарисов. Над всем этим не висело ни одного рекламного экрана. Никаких баннеров “купи”, “возьми”, “успей”, “скидка”, “кредит”, “тариф”, “рассрочка”, “только сегодня”. Пространство впервые в моей жизни не пыталось меня ограбить взглядом.
На дальнем склоне стоял огромный корпус с колоннадой и красным знаменем на крыше. Ниже — амфитеатр, где несколько десятков людей занимались утренней гимнастикой. По дорожке у моря двигалась группа девушек в одинаковой светлой форме: белые рубашки, тёмно-синие юбки или шорты строгого спортивного кроя, красные галстуки, пилотки с маленькой звездой. На расстоянии это на секунду ударило тревожной ассоциацией с детством, со старыми фотографиями пионерлагерей, но уже в следующую секунду я увидел осанку, фигуры, взрослую уверенность движений, зрелые лица. Это не были дети и не стилизация под детей. Это были молодые женщины — двадцать один, двадцать пять, двадцать семь лет — в форме, которая сохранила символику юности Союза, но стала знаком взрослого кадрового резерва. Форма не делала их инфантильными. Наоборот, в сочетании с сильными телами, открытой походкой и спокойным взглядом она выглядела почти вызывающе: как обещание мира, где молодость не продаётся, а служит будущему.