— Вот это и называется “не давлю”?
Северова не ответила. Она подошла ближе, и я ощутил её присутствие почти физически. От Тамары шло тепло. От этой — напряжение натянутой струны. Не враждебность, нет. Скорее вызов. Она смотрела на меня так, будто уже знала обо мне всё, что написано в документах, и не верила ни одному документу до конца.
— Алина Михайловна Северова, — представилась она. — Командир взрослой кадровой смены “Красная Заря”. Двадцать шесть лет. Старшая группы социально-трудовой подготовки. По решению дирекции “Артека-2” и комиссии восстановления вы назначены куратором нашего отряда.
— Я? — спросил я глупо.
— Вы, товарищ Воронцов.
— Я только проснулся.
— Тем более не успели испортить первое впечатление окончательно.
Тамара укоризненно посмотрела на неё.
— Алина.
— Что? — Северова даже не моргнула. — Он Герой Пятилетки. Лучшие работники Союза не ломаются от честной фразы.
Я невольно усмехнулся. Не потому, что было смешно. Потому что в этом мире, похоже, даже хамство было чище. Без мелкой подлости. Без желания унизить слабого. Она не издевалась. Она проверяла.
— А если ломаются? — спросил я.
Северова чуть приподняла подбородок.
— Тогда мы помогаем им собраться. Но сначала выясняем, есть ли что собирать.
Тамара сложила руки на груди.
— Пациенту нужно восстановление, а не строевая подготовка.
— Смена начинается через два часа, — сказала Алина. — Линейка знакомства — через три. Если товарищ Воронцов способен стоять, отряд должен его увидеть. Если не способен — отряд тоже должен это знать.
Я смотрел на неё и с каждой секундой всё яснее понимал: этот мир не собирается быть сладким сном без условий. Он был прекрасен, но в его красоте была дисциплина. Здесь не валялись в раю на халяву. Здесь даже отдых был устроен как высокая форма доверия. Тебя награждали не тем, что освобождали от смысла, а тем, что давали право стать частью ещё более красивого порядка.
— Я способен стоять, — сказал я.
Тамара повернулась ко мне.
— Вы пока не пробовали.
— Попробую.
— Упрямство не является медицинским показателем.
— В моём случае, кажется, единственный сохранившийся документ.
Северова впервые улыбнулась. Едва заметно, уголком губ, но от этого её лицо вдруг стало не просто строгим, а опасно живым.
— Может быть, не всё потеряно.
Тамара помогла мне встать. Первые секунды пол ушёл из-под ног, но её рука оказалась на моей спине — твёрдая, тёплая, удерживающая. Северова не двинулась помогать. Она смотрела. И это тоже помогало, только иначе. Тамара удерживала тело. Алина заставляла собрать волю. Я сделал вдох, выпрямился, перенёс вес на ноги и понял, что стою. Не как больной. Не как человек после смерти. Как мужчина, который вдруг получил тело, способное выдержать больше, чем он привык.
— Хорошо, — сказала Тамара, но ладонь не убрала сразу. — Без резких движений.
Северова окинула меня взглядом. Не женским кокетливым взглядом и не взглядом покупателя. Командирским. Но я был мужчиной, и тело моё всё равно считывало её близость, её форму, линию шеи над алым галстуком, тугую косу, уверенные руки, запах свежего ветра и нагретой ткани. Она была красива не мягкой красотой Тамары и не журнальной пустотой, а красотой знамени, которое держат в бурю. Рядом с ней хотелось не только смотреть. Хотелось соответствовать.