Я смотрел на них слишком долго.
— Это… санаторий? — спросил я.
— Дом отдыха героев пятилетки, — поправила Тамара Левицкая. — Санаторий — только один из секторов. “Артек-2” совмещает восстановление, кадровые смены, программы доверия, спортивную подготовку, семейно-социальные практики и культурный отдых. Вы прибыли по путёвке особого ранга.
— Путёвке?
Она коснулась панели у кровати, и в воздухе передо мной вспыхнула прозрачная карточка с моим лицом. Не совсем моим — лицом Алексея Воронцова. Мужчина с короткими тёмными волосами, упрямым подбородком и усталыми, но ясными глазами. На груди — знак Героя Пятилетки. Под фотографией сияли строки:
Воронцов Алексей Сергеевич.
Герой Пятилетки.
Специальная восстановительная путёвка № 0001-75/К.
Дом отдыха героев пятилетки “Артек-2”.
Статус: Лучший работник Союза.
Я смотрел на эти слова, и внутри что-то странно сжималось. Лучший работник Союза. В моём мире словосочетание “лучший работник” означало, что тебе дадут грамоту, заставят выйти на сцену под фальшивые аплодисменты и нагрузят ещё двумя чужими задачами, потому что ты же справляешься. Здесь это звучало как титул. Как признание. Как пропуск в белый город у моря, где труд не высасывал жизнь, а возвращал её.
— Что должен делать лучший работник Союза в доме отдыха? — спросил я, не отрывая взгляда от карточки.
— Восстанавливаться, — сказала Тамара. — Учиться отдыхать. Принимать благодарность общества. Участвовать в программах, если медицинская комиссия допускает.
— А меня допускает?
Она посмотрела на показатели.
— Тело — да. Память — под наблюдением. Психика… — она сделала едва заметную паузу. — Психика пережила больше, чем указано в вашей карте.
Я хотел ответить, но дверь открылась.
В комнату вошла женщина в тёмно-синей форме с алым галстуком и серебряным знаком на лацкане. Если Тамара была спокойной медицинской уверенностью, то эта вошедшая была дисциплиной, доведённой до красоты. Высокая, светловолосая, с собранными в тугую косу волосами, прямой спиной и лицом, которое могло бы показаться холодным, если бы не глаза. В глазах у неё горел не лёд, а сдержанный огонь. Ей было около двадцати шести. Достаточно молодая, чтобы в ней ещё чувствовался жар соревнования, и достаточно взрослая, чтобы командовать без крика. Форма сидела на ней идеально: белая рубашка, тёмная юбка до колена, красный галстук, пилотка под мышкой, на рукаве эмблема смены — восходящее солнце над морем и слова “Красная Заря”.
Она остановилась у двери, посмотрела сначала на Тамару, потом на меня. Взгляд был быстрым, оценивающим, почти военным. Я вдруг поймал себя на желании выпрямиться, хотя сидел на больничной кровати в медицинской рубахе и вообще не понимал, в каком мире нахожусь.
— Товарищ Воронцов пришёл в сознание? — спросила она.
— Как видите, товарищ Северова, — ответила Тамара. — Но режим щадящий. Без давления.
— Я не давлю на героев труда, — сказала вошедшая. — Я только напоминаю им, что страна умеет быть благодарной, но не любит, когда её благодарность тратят впустую.
Тамара чуть улыбнулась.