Мы проходим через гостиную — огромную, светлую, с камином и мягкими диванами — в детскую. Комната в пастельных тонах, с кружевными занавесками и игрушками на полу. В центре стоит белая кроватка, а в ней — маленький розовый свёрток, который тихо сопит.
Я подхожу ближе, осторожно отгибаю край одеяла и с улыбкой смотрю на крошечное личико, с пухлыми щёчками. Малышка спит, и её ресницы трепещут, будто ей снится что-то очень хорошее.
Моё сердце замирает. Я вспоминаю, как принимала эти роды — в грязной машине, посреди пробки, под крики и мат, как думала, что не справлюсь, как боялась за неё, за эту крошку, которая ещё даже не родилась. А сейчас она лежит в уютной кроватке, в тепле и безопасности, и ничто не напоминает о том хаосе.
— Можно подержать? — спрашиваю тихо, чтобы не разбудить.
— Конечно, — дочь Яра подхватывает девочку с невероятной лёгкостью и передаёт мне.
Бережно прижимаю малышку к груди. Она пахнет молоком и детским шампунем, и этот запах возвращает меня в те дни, когда мои собственные дочери были такими же крошечными. Как же давно это было… При мыслях о моих девочках на секунду становится нестерпимо грустно, а горло сжимает, но я гоню прочь мысли.
Кроха просыпается и открывает тёмные, внимательные глаза, смотрит на меня без страха. А потом улыбается беззубым ртом, трогательно и доверчиво.
— Здравствуй, Арина, — шепчу я. — Я тоже Арина. Давай дружить?
Глава 20
Люба возвращается из лагеря через три дня после моего визита к Орлову. Я встречаю её на вокзале. На перроне многолюдно, пахнет дымом и железом, поезда приходят и уходят, увозя чужие судьбы в разные стороны. А я стою с букетом полевых цветов — Люба любит васильки и ромашки — и вглядываюсь в лица выходящих пассажиров.
Она появляется в тамбуре последнего вагона. Загорелая, с веснушками на носу, с длинной косой, которую сама заплела хоть криво, но старательно. На плече болтается рюкзак, в руках — грязный пакет с чем-то, что, наверное, должно быть сменкой. За две недели в лагере она вытянулась и повзрослела, и от этого у меня сжимается сердце. Дети растут слишком быстро, и я боюсь пропустить что-то важное.
— Мам! — она бросается мне на шею, едва не сбивая с ног. Пахнет от неё костром, солнцем и ещё чем-то детским, родным. — Я так соскучилась!
— И я соскучилась, Котень, — шепчу в её макушку, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.
Мы едем домой на такси, и Люба без умолку рассказывает про лагерную жизнь. Про вожатого Диму, который играет на гитаре и знает все песни «Короля и Шута». Про девочку из соседней комнаты, которая ночью храпит так, что стены дрожат. Про мальчика-пловца, с которым она переписывается в мессенджере и который, кажется, ей очень нравится.
— А ты говорила, что отдохнёшь, — вдруг замечает она, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Но выглядишь уставшей. Что-то случилось?
— Всё хорошо, — улыбаюсь я. — Просто скучала по тебе.
Она не верит, я это вижу. Младшая дочь всегда чувствовала моё настроение лучше любого барометра.
— Мам, — Люба смотрит на меня в упор. — Ты что-то скрываешь. Я же вижу. Говори.