— Скажена…
— Не с-с-смей.
Я встала, и Косма стекла мне на плечи, напрягаясь тугим золотым жгутом.
Милан не стал отпираться. Это, пожалуй, было единственное, что он сделал правильно.
— Да, — тихо сказал он. — Я взял эту работу, когда… ты была для меня строчкой в письме. Живой прорехой и ходячей казной, которую заказал человек с деньгами. Я брал такие заказы всю жизнь. Это все, что я умею.
— А это? — Я ткнула в самый нижний лист с недописанным и дважды вычеркнутым: «Передумал». — Это что?
Вот тут он замолчал без всяких улыбок. А я ведь знала, что это значит.
— Это я писал три дня, — сказал Милан, глядя куда-то в землю. — И не дописал, потому что не знал, как отказать человеку, которому уже дал согласие. Таким людям не отказывают, Скажена. Я собирался спрятать тебя. Увезти, сорвав сделку, и исчезнуть с тобой, а не…
— Откуда мне знать, что это правда?
Он поднял глаза.
— Ниоткуда, в том-то и беда. Я научился врать так хорошо, что теперь, когда говорю правду, она звучит точно так же. Я сам сбросил себя в эту яму, поэтому выбор за тобой.
И вот это было хуже всего. Потому что звучало одновременно и как самое честное на свете, и как самая искусная ложь, которую он только мог придумать.
— Час назад ты назвал меня по имени, — сказала я. — Первый человек за восемнадцать лет. А оно, выходит, тоже было повернуто нужным боком?
Он вздрогнул как от пощечины. И ничего не ответил. Что было даже хуже, чем если бы ответил.
— Косма, он врет?
Она единственная тут чувствовала ложь лучше нас обоих.
Косма долго молчала.
— Я… не знаю, — произнесла она в конце концов, и в ее голосе было что-то, чего я никогда не слышала. Неужто растерянность? — Скажена, я не слышу лжи, но и правды не слышу тоже. Он сам не знает, врет он или нет.
Да уж. Легче не стало. Поэтому остается только…
— Уходи, — сказала я Милану.
— Скажена…
—У-хо-ди! Может, ты правда передумал. Может, нет. Но я не могу и не хочу разбираться. Я лучше умру свободной, чем снова буду гадать, любят меня или продают.
Он двинулся ко мне, однако Косма метнулась вперед раньше, чем я успела моргнуть. Золотая петля захлестнула его горло, дернула и прижала к стене. Милан захрипел, вцепившись в нее пальцами. Только без толку.
— Я ведь предупреждала, — проворковала коса, затягиваясь все сильнее. — С самого первого дня. А меня никто не слушал. Скажена, скажи одно только слово. И я завяжусь на нем бантиком.
Милан не вырывался. Вот что меня доконало. Он просто смотрел поверх золотой удавки и ждал моего слова. Какое бы оно ни было.
— Отпусти, — глухо сказала я.
— Скаже…
— Косма, отпусти. Иначе придется самим избавляться от трупа.
Коса разжалась с явным сожалением. Милан сполз по стене, хватая ртом воздух, и потер багровую шею. Поднял свой дурацкий камзол с распоротой подкладкой и поднялся на ноги.
— Я уйду, — сипло сказал он. — Но не потому, что ты права. А потому, что ты так решила, а это теперь, кажется, важнее. Береги ее, Косма, у тебя выходит лучше, чем у меня.
После чего просто ушел, так и не улыбнувшись, хотя, казалось бы. Совсем не похоже на того хлыща, что вылетел спиной вперед из «Сытого упыря».