А этот ударил по Мире.
Так, стоять. По Мире? С каких пор меня волнует ее судьба? Я ведь как раз и обещал: найду виновных — засажу их за решетку или лишу дара — и свободны.
Но что-то мешало моей логичной, правильной схеме. Что-то усложняло ее.
Я поморщился. В какой-то момент Мира перестала быть просто частью сделки. Она прочно вошла в мою семью. Она готовила мне печенье, которое я обожал с детства, когда еще родители были живы. Где-то добыла рецепт, подозреваю, не обошлось без бабушки Агаты. И теперь радовала меня то печеньем, то блинчиками.
Мы сблизились, это факт.
Но вообще мое желание ей помочь объяснялось проще простого: Мира под моей защитой. Брак нужен, чтобы противостоять Управлению. Если ее обвинят — удар придет по Вирнгольдам. Если я проиграю Белиру — меня лишат должности, доступа к архивам, возможно, даже силы.
Но когда я представил, как Антон Лют стоит у стойки, улыбается и ждет повода остаться наедине с журналом Мирославы, — логика отступила. Осталось желание найти его и задать несколько вопросов. Желательно в моем кабинете, где стены обиты звукопоглощающими чарами.
Кстати. Я ведь сумел вытащить из зелья небольшой след его изготовителя. Отголосок магии. Сам по себе этот след ничего не давал, но теперь я чувствовал энергетику зельевара. Она определенно была мужской. Варщик-самоучка, но сильный.
Антон Лют?
Я почти уверен в этом.
Экипаж свернул к зданию городской канцелярии.
Рабочий день давно кончился. Окна третьего этажа, где принимали прошения от магов, были темны. Я вышел из экипажа и направился к входной двери, на ходу вытаскивая из кармана печатку Вирнгольдов.
Сторож, дремавший у входа, при виде меня подскочил и вытянулся в струнку. Печатка была не нужна. Он так и понимал, кто перед ним. Люблю все-таки эффект, который оказываю на простых смертных.
— М-милорд Вирнгольд! Канцелярия закрыта до утра, но если вам угодно
— Мне угодно поговорить с тем, кто регистрировал входящие прошения утром двадцать пятого числа.
— Д-двадцать п-пятого? Я узнаю, кто был на смене
— Благодарю.
Пока сторож бегал за списком, я рассматривал темный коридор.
Я знал, какие чувства вызываю у простых людей. Меня боятся и ненавидят. Отчасти я сам поспособствовал этому образу. Что, вы думаете, кто-то иной распускал по городу слухи, мол, за Арсением Вирнгольдом бродит толпа мертвецов, а стоит ему на кого-то посмотреть с прищуром — как тот сразу же падает замертво?
Разумеется, я сам и распускал. Мне нужна была такая слава, и я ею гордился.
Например, сегодня, когда через четверть часа в канцелярию, застегивая на ходу сюртук, вбежал лысоватый чиновник. Он явно примчался из дома — воротник застегнут криво, глаза испуганные. Вместе мы прошли в его маленький кабинет, и он застыл возле своего стола, не решаясь сесть за тот. Я тоже предпочел стоять. Тем более разговор обещал быть коротким. Мне требовалось уточнить всего одну небольшую формальность.
— Лорд Вирнгольд, прошу простить, меня вызвали
— Вы регистрировали входящие прошения двадцать пятого числа? В день, когда проходил обыск в лавке госпожи Альер?