Портрет бабушки Агаты тоже оживился.
— Дети, раз уж речь зашла о наследниках. Я требую настоящую свадьбу, — заявила она, поправляя кружевной чепец. — Та, первая, не считается. Я уже составила список гостей. Живых — немного, в основном наши, но ничего, зато места хватит. Филипп, запиши: торт — трехъярусный. Цветы — пионы. И платье! Мира, дорогая, никаких компромиссов. Белое! С кружевом!
— Бабушка, прекрати безумствовать, — попробовал успокоить её Арсений.
— Молчи, мальчик. Тебя никто не спрашивает. Знаешь, что еще нужно учесть? Ах да, составить праздничное меню.
Я расхохоталась. В голос, не сдерживаясь.
Родня Арсения была невыносима и тем прекрасна. Какое счастье, что их власть распространялась только на общие помещения. Я бы не перенесла бабушкиных советов еще и в спальне.
В одиночестве мы смогли остаться только ночью, когда призраки умолкли, позволив немногочисленным живым жителям дома отдохнуть.
В спальне горел камин, отбрасывая на стены теплые золотистые тени. Арсений стоял у окна, глядя на залитый лунным светом сад. В одной рубашке, и тонкий лен обрисовывал широкие плечи и спину. Я на мгновение замерла, завороженная его красотой. Муж повернулся ко мне, в серых глазах его отразилось пламя.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О том, что ты красивый.
Он изогнул бровь.
— Красивый? Я не ослышался?
— Очень-очень красивый. Разве я тебе не говорила?
— Кажется, нет.
— Тогда говорю сейчас. Ты красивый, Арсений Вирнгольд.
Он усмехнулся и сделал шаг ко мне. Всего один, но воздух между нами стал плотнее, горячее, будто в жаркий день перед грозой.
— Иди сюда, — позвал он, и я послушно шагнула к нему.
Арсений с нежностью коснулся моего лица, заправил прядь волос за ухо. Как же я любила, когда мой муж так делал. В этом была и ласка, и что-то собственническое. Пробирало до мурашек.
Кончиками пальцев он пробежал по скуле. Почти невесомое касание, но от него по всему телу разлилось тепло.
— Ты правда не жалеешь? — спросила я. — Ну, о нас. О том, что связался с сомнительной зельеваркой, у которой обнаружили Могильник?
— Это был лучший Могильник в моей карьере.
Я легонько стукнула его кулаком в плечо, и он перехватил мою руку. Пальцы сомкнулись на запястье, не сильно, а нежно.
— Я не жалею, — сказал Арсений. — Ни о чем.
Он взял мое лицо в ладони так бережно, так заботливо.
Губы мужа накрыли мои.
Наш поцелуй был неспешным, томительным. Арсений исследовал мои губы так, точно у нас впереди была вечность — и он намеревался использовать каждую её секунду.
Я приоткрыла рот, поцелуй углубился. Влажный, жаркий, с привкусом вечернего чая и чего-то ещё, что я могла назвать только одним словом: желание. Его язык коснулся моего, и от этого по телу пробежала сладкая дрожь — от затылка до самых пят.
Я вцепилась пальцами в его рубашку, притягивая к себе. Он издал низкий горловой звук — не то стон, не то вздох, — и руки скользнули вниз, легли на мои бедра. Он сжал меня под тканью платья — не грубо, но властно, напоминая, чья я жена, — и я выгнулась навстречу, прижимаясь к нему всем телом.