Ночью не сплю. Лежу, слушаю дом.
Дом большой, звучный. Где-то гудит вентиляция. Шаги по коридору изредка, тяжёлые. Тишина дорогая, плотная — не как в общаге, где за стеной вечно орут.
Тут оно меня и накрывает. Всё, что днём загоняю поглубже. Что я одна. Что Марина ждёт и не дождётся. Что меня, считай, уже похоронили.
Глава 8. Вопрос времени
Данила
Иван приходит в полдень. По лицу вижу — нарыл.
С той ночи я нормально не спал. Верчусь, встаю, брожу по дому. Утром — кофе, дела, звонки. А голова наполовину там, за двумя стенами, где спит в моём белье официантка из Кинешмы.
Иван это видит. Ничего не говорит, но видит. Оттого и приходит сам, а не звонит.
— Садись, — киваю на кресло.
Не садится. Иван, когда с плохим чем-то приходит, всегда стоит. Привычка с армии, что ли.
— По Лёве, — начинает. — Покопал. Не сходится, Данила Валерич.
— Что не сходится?
— Всё.
«Всё» в устах Ивана — плохо. Мужик скупой и на слова, и на чувства, лишнего не сболтнёт. Раз говорит «всё» — дело гнилое до корня. Пиздец полный.
Достаёт телефон, листает, кладёт на стол. Фотки. Расшифровки. Иван работает чисто — за то и держу шестнадцать лет.
Листаю. Фото с камер соседних заведений, распечатки звонков, чья-то тачка у чёрного входа с замазанными номерами. Всё разложено, подшито, по минутам.
— Тачка чья? — тычу пальцем.
— Пробиваю. Номера левые, перебитые. Но я найду. Лёва в тот вечер пришёл не бухать, — говорит. — Он пришёл к тебе. Искал. У бармена спрашивал, у Толяна на входе — где Данила. Дёрганый был, бледный. Толян говорит, всё через плечо оглядывался.
Беру телефон. Стоп-кадр с камеры: Лёва у стойки, плечи вверх, лицо серое. Лёву я всяким знал. Таким — ни разу не видел. Лёва в жизни ничего не боялся. Столько лет лет бок о бок — в драках, под стволами, в таких делах, после которых люди седеют за ночь. А тут на кадре — заяц перед фарами.
— Дальше.
— А дальше его повели наверх. Двое. В твою комнату, на твой этаж — вроде к тебе на встречу. Только тебя там не было. Ты внизу сидел, с поставщиками.
Молчу. Внутри холодеет.
— То есть его не ко мне вели, — говорю.
— Его вели туда, где ты должен был быть. — Иван смотрит в упор. — Чтоб ты нашёл тело. На своём этаже. В своём кабинете. Под камерами, которые в ту ночь легли. Данила Валерич, это не разборка. Это подстава.
Молчу.
— Кому ты дорогу перешёл, Данила Валерич? — спрашивает Иван. Тихо. — Такое не за долги делают. Такое делают по злобе. По старой злобе.
Тишина.
Встаю. Подхожу к окну. Город внизу — серый, в феврале весь как помойка под снегом.
Подстава. Сходится.
Камеры легли не сами — их положили. Двое чужих прошли на мой этаж — значит, кто-то открыл. Лёва искал меня, предупредить хотел или попросить. А его перехватили и грохнули у меня же.
Меня хотели не убить. Меня хотели измазать. Подсунуть труп друга под нос, на мой паркет, под мои камеры, чтоб я сам его хоронил и сам паровозом пошёл, если кто копнёт.
Красиво. Чисто. Чужими руками, с дальним прицелом.
Один человек в этом городе так работает.
Сват.
Который год это имя сидит во мне занозой. Сколько лет знаю, на что он способен, и столько же не могу дотянуться. Он не бьёт сам. Он строит. Подведёт так, что ты сам себе горло перегрызёшь.