Пахнет вчерашним страхом. Другая на её месте с утра отмылась бы, переоделась, встретила бы меня причёсанной и покорной.
Глава 2. Красивый гроб
Лера
Выныриваю из чёрного забытья оттого, что нечем дышать.
Не от духоты — от страха. Он наваливается раньше, чем открываю глаза, раньше, чем вспоминаю, где я. Тело вспоминает быстрее головы: беда, сиди тихо.
Открываю глаза.
Я на полу. Так и сидела всю ночь спиной к шкафу, коленки к подбородку и отключилась под утро, сама не заметила когда. Шея затекла, всё тело деревянное.
Напротив — стена. Белая, гладкая, с лепниной поверху, ни трещинки. У нас в общаге стены в разводах, штукатурка сыплется — я их наизусть знаю. А эта чистая, дорогая, чужая до тошноты.
И тут вспоминаю. Всё. Разом, как ведро ледяной воды за шиворот налили.
Поднос. Кровь на светлом полу. Тело. Двое над ним.
Его руки на мне, его дыхание в висок. «Ты сегодня умерла» — так буднично, словно время сказал.
Вскидываюсь. Сердце бьёт в горле.
Комната огромная. Кровать широченная, бельё серое, шёлковое. Я такое только в глянце видела, пока ждала очереди в парикмахерской. Шкаф во всю стену. Одна дверь.
И ни одного окна.
Ни одного.
Встаю. Ноги ватные, пол тёплый — греется, гад, снизу.
Иду к стене, где по-человечески должно быть окно. Веду ладонью — гладко, глухо, ни щёлки. Заперли в коробке. Красивой, чистой, тёплой коробке без единой дырки наружу.
Дёргаю дверь. Заперта. А ты чего ждала, балда.
Обхожу комнату по кругу. Медленно, глазами, как учила не мать — сама жизнь.
Заглядываю в шкаф. Почти пустой, только вешалки и пара футболок. Тумбочка тоже пустая. Лампа привинчена. Ни ножа, ни ножниц, ни осколка — ничего, чем можно пырнуть или хоть замок ковырнуть.
Продумано. Комнату готовили не для гостьи — для пленницы. Кто-то заранее вынес всё, что режет, колет и бьётся.
Значит, не первая я тут такая. Или он просто из тех, кто всё просчитывает наперёд. От обеих мыслей мутит одинаково.
Задираю голову, обвожу углы под потолком. Ищу камеру — глазок, лампочку, чёрную точку, хоть что.
Если смотрят, надо знать и вести себя иначе: не метаться, не выдавать, что уже прикидываю побег.
Углы чистые, гладкие, ни блика. Или нет камеры, или спрятана так, что не сыскать. Всё равно теперь буду жить так, будто следят каждую секунду. Целее буду.
Щёлкает замок.
Я подбираюсь вся, отступаю к шкафу. Но входит не он.
Женщина. Немолодая, в тёмном платье, в фартуке. С подносом.
Лицо усталое, каменное. Ставит поднос на стол — каша, кофе, хлеб и разворачивается уходить. Молча.
— Стойте, — вырывается у меня. — Пожалуйста. Где я? Что это за дом?
Молчит. Даже не оборачивается.
— Кто он? Тот, который… Что он со мной сделает?
Ноль. Спина прямая, шаг твёрдый. Будто меня тут и нет, словно я не человек, а мебель.
— Да скажите хоть слово! — Голос срывается. — Меня убьют? Просто кивните, если да!
Останавливается на секунду. У самой двери. И ничего. Уходит. Замок щёлкает.
Немая, что ли. Или ей велено молчать. Скорее второе — по глазам видела, что слышит. Значит, тут и прислуга дрессированная. Значит, дом серьёзный.