— А сам он? — Тяну дальше, пока идёт. — Женат был? Или сейчас…есть у него кто?
— Не моё дело, — обрубает. Резко. Панцирь захлопывается.
— Я ж просто спрашиваю, Зинаида Петровна. По-человечески. Я хоть знать буду, к кому попала.
— Не спрашивай. — Смотрит мне в глаза, и впервые в её взгляде не усталость — предупреждение. Не злое, тёплое даже. — Про то, что есть и было в этом доме не спрашивают. Ни ты, ни я, никто. Не лезь. Целее будешь.
«Целее будешь». Второй раз слышу за три дня это слово. Точно у них тут у всех оно вместо «здрасте».
— Ясно, — говорю. — Ладно, не лезу.
А сама мотаю на ус. Есть прошлое. Есть что-то, про что в этом доме молчат все, даже добрая Зинаида, даже под мягкое слово. Есть замок покрепче того, что на моей двери. И если я хочу отсюда выбраться, то мне этот замок надо нащупать.
Глава 6. Дождалось
Данила
Еду сам. Данила Хромов за рулём, один, без охраны, в торговом центре, в отделе с женским бельём. Гошка бы ржал.
Руки сами легли на баранку, как в молодости. Когда я ещё сам мотался решать вопросы, а не двигал людей по карте, как фишки.
Скинул лет пятнадцать. И из-за чего? Из-за тряпок для пленной девки.
Вру себе по дороге: разведка, гляну, кто за мной ездит, пасёт ли Сват. Прогулка с пользой. Сам слышу, что вру про разведку. Но в зеркала смотрю. Привычка. Серый «форд» держится два поворота, на третьем уходит вправо. Случайный, не хвост.
Мог послать Зинаиду. Мог скинуть список — привезут коробками, любой размер. Привозили же до неё бабам подарки, не впервой.
Но поехал сам. И если честно до конца, то не в тряпках дело. Хочу сам выбрать, что будет на ней, хочу, чтоб каждая мелочь её дня проходила через меня. Что на ней — моё решение. Что на подносе — моё. Когда свет, когда тишина, когда Зинаида — всё моё решение.
Так строят привычку. Собаку не бьют, чтоб привязать, — собаку кормят с руки. День за днём, с одной и той же. Пока рука не станет всем миром.
Паркуюсь криво, наискось, чужую разметку в грош не ставя. Иду через центр, мимо фонтана, мимо детской карусели. Народ расступается — чувствуют, что лучше не задевать.
Отдел нахожу по запаху — пудра, духи, сладкая дрянь. Не мой мир ни разу.
Тридцать восемь лет, а веду себя как сопляк у витрины с колечками. Только колечко не про меня. Трусы — другое. Трусы — это про тело, про то, в чём она ходит по моему дому за моей дверью. Вот это по мне.
Стою между вешалок. Продавщица подлетает, глазами лупает — чует деньги и процент.
— Что-то конкретное выбираете? Для супруги?
— Размер вот такой. — Показываю ладонью.
Грудь у неё на одну мою руку, запомнил. Всё про неё запомнил, хоть толком не трогал. Пока.
— Бёдра тонкие. Худая.
Продавщица тащит корзинку, начинает выкладывать. Кружево, шёлк, атлас — тряпочки, каждая на ладони помещается. Я перебираю, откладываю.
Пальцы у меня в мозолях, в ссадинах. А вожу ими по женскому шёлку, аккуратно, будто боюсь порвать. Смешно.
Верчу в руках чёрный комплект. Прикидываю на неё, как ляжет на худые ключицы, где стянет, где обнажит.
Тонкое кружево на голой спине. Бретелька, что сползёт с плеча, если потянуть зубами. Стою как дурак посреди отдела и представляю её в этом. И низом наливается так, что хоть на воздух выходи.