Ставлю машину в стороне, под голыми липами. Не глушу. Сижу, смотрю через забор во двор.
Пасмурно, серо, снег сыплет мелкий. Двор за сеткой — как за решёткой, хотя решётки никакой, обычный забор. А всё одно: те внутри, я снаружи.
Курю в приоткрытое окно. Пепел стряхиваю на снег. Жду сам не знаю чего.
Перемена, что ли. Дети высыпали гулять. Малышня в одинаковых куртках, орут — только звука нет, я через стекло не слышу. И только тут доходит. Они и меж собой не орут. Руками машут. Быстро, ловко, лица живые — а тихо. Целый двор детей, и тишина.
Глухие. Все.
Двое пацанов сцепились из-за санок — молча. Тянут каждый к себе, рожицы красные, рты открыты в беззвучном крике. Нянечка бежит разнимать, машет руками — не орёт, руками.
Девчонки в стороне лепят снежную бабу, хохочут, а смеха нет. Только пар изо ртов да мелькание пальцев.
От этой немой возни во дворе мне отчего-то не по себе. Словно кино без звука смотрю, а звук кто-то нарочно выключил.
Её узнаю сразу. Не по фотографии даже — по повадке.
Стоит чуть в стороне от общей кучи. Худенькая, в розовой куртке, шапка сползла на затылок. Смотрит на ворота. Ждёт. Так ждут, когда точно знают: должны прийти. Я эту позу знаю — сам так в детстве стоял, у окна детдома, когда обещали забрать, а не забирали.
Лерина порода. Сразу видно. Та же посадка головы, тот же упрямый подбородок. Только у Леры злость в лице, а у этой — надежда. Тринадцать лет, а стоит и верит, что сестра придёт.
Худая, как Лера. Кисти тонкие торчат из рукавов — куртка мала, из прошлогодней выросла. Шарф размотался, волочится по снегу.
Стоит столбиком и смотрит на ворота. Не на горку, не на подруг. На ворота.
А сестра не придёт. Сестра сидит у меня за запертой дверью, в белье, которое я ей купил, и не знает, что я тут стою и смотрю на её девчонку.
К ней подходит нянечка. Что-то говорит руками. Девчонка мотает головой — не пойду, мол. Показывает на ворота: жду. Нянечка снова руками — коротко, строго. Марина отвечает — быстро, зло, пальцы так и мелькают. Ругаются. Немой скандал посреди двора.
И я, болван, ловлю себя, что понимаю без слов: девчонка не хочет уходить, пока не убедится, что сестры точно нет. А сестры нет.
Нянечка машет — пойдём, холодно. Тянет за рукав. Маринка упирается, ещё раз кидает взгляд на ворота — пусто, никого и только тогда идёт. Плечи опущены.
И меня это цепляет. Не должно, а цепляет.
Я эту спину знаю. Опущенные плечи ребёнка, которого вновь не забрали. Сам такую спину носил, лет до десяти, пока не понял: не придут, и ждать хватит.
Сижу в тёплой машине. Курю в приоткрытое окно. Двор пустеет.
Мог бы уехать. Посмотрел, убедился — сестра есть, глухая, настоящая, крючок рабочий. Всё, что хотел, увидел. Заводи и вали.
Не завожу.
Иду к воротам. Сам не пойму зачем. Захожу в это казённое здание, где пахнет хлоркой и кашей, где по стенам детские рисунки и никто ни звука.
Знакомый до тошноты воздух. Такие стены не забываются: облупленная зелёная краска до пояса, белёный верх, батареи в несколько слоёв. И запах — хлорка, каша, мокрая одежда на трубах.