Так правильно. Так всегда было правильно: свидетелей не оставляют, концы рубят сразу, мягкое в себе давят раньше, чем прорастёт.
Смотрю на неё. Она поднимает глаза — мокрые, бешеные. И нет в них того, что я привык видеть в такие минуты.
Нет «пощадите». Нет «я никому не скажу, мамой клянусь». Есть ненависть. Чистая, как аптечный спирт.
Она меня уже похоронила в этих глазах. Вместе с собой, заодно, не разбирая, кто кого. И что-то во мне поворачивается. Тяжело, со скрипом. Как неходовая дверь. Не жалость — жалость я сдал в ломбард лет в двадцать, квитанцию потерял. Другое. Погаже.
Жадность.
Не хочу, чтоб эти глаза погасли. Я такие годами тушу не глядя. А эти тушить жалко, как жалко с размаху бить хорошую посуду. Только потому, что лень убрать в шкаф.
Стою, держу за подбородок эту официантку. За душой у неё ничего — злость да острые ключицы. И впервые хочу чего-то не по делу. Просто так. Нутром.
Охуеть. Двадцать лет ничего не хотел и на тебе. Дурной знак. Хуже не придумаешь.
— Убери оружие, — говорю Ивану.
— Данила Валерич… — начинает.
— Убери, блять.
Иван опускает ствол. Медленно, с оттяжкой, чтоб я успел передумать. Смотрит на меня как на психа, которого знает шестнадцать лет и впервые не узнаёт.
Может, и прав, что смотрит.
Он при мне с самых голодных времён. Знает обо мне такое, чего не знает ни одна живая душа, и только за это ему позволено глядеть на меня вот так и оставаться живым. Сейчас в его взгляде нет страха. Есть усталость. Будто он это кино уже видел и помнит, чем кончилось.
Беру её за подбородок, поворачиваю лицо к свету. Молодая совсем — двадцать пять, не больше. Скула наливается красным: приложил об стену, не рассчитал. Губа закушена до белого.
Глава 1. Моё
Данила
Лёг под утро, пролежал час с открытыми глазами. Не идёт сон, хоть тресни. Встал, оделся, спустился вниз.
В доме тихо, как в морге. Дом у меня большой, пустой, гулкий — сам такой выбирал. Чтоб никого лишнего, чтоб только я да те, кого позову.
Двенадцать лет тихо и пусто. А сегодня в дальней комнате без окон дышит кто-то чужой. И я это нутром чую, через две стены и коридор.
Кофе. Чёрный, горький, без ни хера. Стою у окна, пью, смотрю, как над забором сереет.
Иван приходит без стука — ему можно, единственному. Встаёт в дверях кухни, руки в карманах, лицо мятое. Тоже не спал.
— Гота увезли, — говорит. — Чисто. Тачку его на трассе бросим к обеду, будто сам уехал и пропал. Телефон утопили.
— Кто Лёву заказал, думай, — цежу в чашку.
— Думаю. — Смотрит на меня тяжело. — Данила Валерич. А с этой что? — Кивает в сторону коридора, за две стены. — Может, я по-тихому? Пока не поздно.
— Нет, — отрезаю. — Иди поспи.
— Шестнадцать лет я с тобой, — роняет от двери. — Первый раз тебя не пойму.
— И не понимай. Меньше знаешь — целее будешь.
Он не идёт. Стоит, мнётся, словно хочет сказать ещё и не говорит. Разворачивается, уходит. Правильно делает, что уходит. На эту тему со мной больше нельзя.
Хотя вопрос у него правильный. По уму Иван прав: живой свидетель — мина под всем, что я строил. По уму её надо было убрать ещё там, в клубе, чтоб два трупа увезли разом. Дешевле, чище, привычнее. Я так всегда и делал.