Ладно. Разговорю ещё, не таких разговаривала.
Сажусь на пол у шкафа. Не на кровать — на кровать нельзя, лечь на неё как согласиться. Обхватываю коленки. Думаю.
Не реветь. Реветь потом, если будет когда. Сейчас надо подумать.
Кто меня хватится? Перебираю честно, до конца.
Соседки по общаге решат, что подработку взяла на другом конце города, как тогда, когда я на пару суток пропадала. Хватятся через неделю, не раньше. В клубе спишут: не вышла — свободна, таких за забором очередь.
Матери нет года два. Отца не было никогда. Взрослого, кто пойдёт в полицию и станет трясти всех, — нет. Некому пойти.
А потом накрывает по-настоящему.
Марина.
Марина же ждёт меня в эти выходные. Я к ней езжу, сколько себя помню, без пропусков. Не приеду — сядет у окна и будет ждать. И не поймёт, почему сестра не пришла. Позвонить, объяснить — некому: она не услышит. Она вообще ничего не услышит.
Вот это и есть самое страшное. Не он, не кровь, не «умерла». А что будет с Мариной, если я исчезну. Она без меня одна на всём свете — глухая девчонка в казённых стенах, которую навещает только сестра. Не станет сестры и не станет у неё никого.
Значит, умирать нельзя и вытаскивать себя буду сама. Ради неё. Как всегда — ради неё.
Снова щёлкает замок. Вот теперь — он.
Подбираюсь, вжимаюсь спиной в шкаф. Дверь открывается, входит.
При свете он ещё страшнее, чем ночью. Высокий, плечи широкие, лицо тяжёлое, будто из камня рубленое. Рукава рубашки закатаны по локоть, и предплечья — сплошь в тёмной вязи: чёрное по чёрному, густо, до самых кистей, будто в кожу навсегда въелась ночь. Татуировки старые, плотные, не разобрать рисунка — просто тьма, обвившая руки до костяшек.
Глава 3. За стеной
Данила
День сожрал целиком. Лёвины дела, Лёвины долги, Лёвины связи — весь гнилой клубок распутывал до ночи. Звонил, ездил, давил, слушал, кто что вякнет.
К вечеру знаю больше, чем хотел бы. И зол так, что легче кому-нибудь врезать, чем не врезать.
Один умник к вечеру решил: раз Лёвы нет и должок Лёвин можно забыть. Пришлось напомнить. Двумя словами и раз кулаком по столу. Понял быстро, обещал занести к пятнице. Лёва мне десять лет был как брат, паскуда, а я даже погоревать толком так и не сел — всё некогда.
Свои долги собрать, чужие раздать, дыру после него залатать, пока в неё не полез кто половчей. Такая работа. Мёртвых оплакивают те, у кого есть время. У меня нет.
И ещё одно весь день сидит в голове, как заноза. Свидетель.
Лёву заказали — это к бабке не ходи. А раз заказали, то за свидетелем придут. По правилам моего мира её сейчас полагается убрать: видела, значит опасна, значит в расход.
Я сам вчера чуть не убрал. Стоял над ней, Иван ствол держал. Одно моё слово.
А не сказал того слова. И не только рука не поднялась. Есть тут и другое, трезвое: она поднялась на этаж служебным коридором — тем самым, которым уходили те, кто Лёву положил. Разминуться там негде. Значит, могла их видеть. Фигуру, рожу, что угодно. Убью и единственную ниточку к тем, кто это сделал, зарою вместе с ней. Пусть пока подышит. Не из жалости — из расчёта. Так я себе говорю.