Замолкает. Дышит тяжело. Выложила.
И я чувствую…
Уважение, блять. Первый раз за чёрт-те сколько кто-то садится напротив и торгуется с пустыми руками так, словно у него флеш-рояль на руках.
— Смело, — говорю. — Собой торговать. Не боишься продешевить?
— С тобой — нет. — Не мигает. — Ты уже всё забрал. Свободу, имя, прежнюю жизнь. Торговать больше нечем, кроме как собой. Так хоть выторгую то, что дороже меня.
— Сестру?
— Сестру.
— А если скажу: беру. Тебя всю, без остатка. А Марину всё равно оставлю за собой, про запас. Что тогда?
— Тогда ты не человек, — шипит. — Тогда с тобой и говорить не о чем.
— А с человеком, значит, говорила бы. — Скалюсь. — Слышь, Лера. Человек бы тебя первой ночью в расход пустил. Как раз по-человечески, по правилам. Радуйся, что я не человек.
Молчит. Сжимает губы. Крыть нечем, и она это знает.
— Ну так что, — говорю. — Меняемся или нет? Ты предлагаешь себя. А я, может, и без обмена тебя возьму, когда захочу. Что тогда с твоим торгом?
— Возьмёшь, значит, силой, — цедит. — А силой ты сам сказал, не любишь. Иначе б давно взял.
Умная. Слишком умная для официантки из Кинешмы. Подловила. Только вот одного она не учла.
— Марину, значит, не трогать, — говорю медленно. — Глухая, пансион за городом, койка у окна. Марине на той неделе аппарат выписали, слуховой. По квоте — очередь до весны. А без квоты такая машинка для неё примерно четверть миллиона с настройками. Для разносчицы подносов — года два не есть. Так?
Белеет. По-настоящему, до серости.
— Откуда…
— Оттуда, Лера. Я про неё знаю больше, чем ты думаешь.
Наклоняюсь.
— Так что «не трогай» — поздно. Я уже трогаю. Одним тем, что знаю. И аппарат этот, между прочим, могу оплатить завтра. А могу не оплатить. Могу устроить, чтоб Марину перевели куда похуже. Могу, чтоб получше. Всё могу. Вот в чём фокус.
Молчит. Смотрит, и в глазах ужас — настоящий, живой, не за себя.
— Ты… — голос ломается. — Ты чудовище.
— Ага, — соглашаюсь спокойно. — Я в курсе. Но чудовище, от которого зависит, будет твоя сестра слышать или нет. Подумай на досуге.
— Что тебе от меня надо, чтобы ты её не трогал? — спрашивает тихо. Уже не торг — мольба под спокойным голосом. — Назови цену. Я сделаю.
— Вот это другой разговор, — киваю. — Только цену называть я не буду. Сама дойдёшь. Захочешь Марине добра — сама поймёшь, как со мной надо. А заставлять — не мой стиль. Я жду, когда сами приходят.
— Ты не ждёшь. Ты душишь и смотришь, когда я задохнусь.
Глава 5. Его футболка
Лера
Третий день в его футболке. Серая, мягкая, дорогая — пахнет им, сколько ни стирай в раковине. До середины бедра мне. И больше ничего. Ни трусов, ни лифчика — ничего своего, всё отдала Зинаиде постирать, она так и не вернула.
Хожу по комнате голая под чужой тряпкой и чувствую себя не пленницей даже — товаром. Голым, помытым, готовым к употреблению.
И бешусь.
Бесит даже не клетка. К клетке я за три дня притерпелась — считаю выходы, считаю еду, считаю его шаги в коридоре. А бесит вот это: что я без трусов. Что стоит наклониться и всё видно. Что я не могу даже присесть по-человечески, не подоткнув подол под колени, как деревенская девка на завалинке.