Девочка доверчиво вложила свои замерзшие пальцы в мою ладонь, мягко потянув за собой, и мы шагнули навстречу просыпающейся улице.
Рыночная площадь поглотила нас оглушительным гулом и пестрым человеческим морем. Воздух дрожал от надсадных криков зазывал, а густая вонь мешалась в тошнотворный коктейль: к смраду не первой свежести рыбы примешивался приторный дух свежей выпечки и едкий запах сырой кожи из сапожных рядов. Горожане двигались плотной, колышущейся массой, безжалостно работая локтями, и Лика судорожно стискивала мою ладонь своими тонкими пальцами, испуганно прижимаясь к ногам — крошечная щепка, которую этот водоворот мог затянуть на дно в одно мгновение.
Я протолкнулся к лотку пекаря и купил ей две румяные булочки с медом, по которым лениво ползали осы. Затем позволил ей замереть у прилавка резчика по дереву. Она ничего не просила. Просто стояла, прижавшись носом к грубым доскам ограждения, и ее зрачки расширялись от восторга при виде расписных лошадок и пузатых матрешек. Ей было довольно одного этого молчаливого созерцания.
Когда гомонящая толпа осталась позади и мы ступили на вымощенную брусчаткой площадь, она вдруг резко остановилась. Я почувствовал натяжение рукава и опустил взгляд. Лика смотрела на меня снизу вверх — так серьезно, что мое сердце болезненно сжалось.
— Тэон, — тихо позвала она, нарушая повисшую между нами тишину. — А теперь… мы будем жить здесь? Всегда-никогда?
— Не знаю, — честно ответил я, глядя поверх черепичных крыш. — Но пока это убежище держит нас, мы будем жить. По-настоящему.
Она медленно, совсем по-взрослому склонила голову, принимая мои слова как непреложную истину, и зашагала дальше. Этот короткий кивок был ответом, который устраивал нас обоих.
Когда я переступил порог конторы, хозяин уже поджидал меня у самой двери. Его лицо не скрывало эмоций — редкая тень искреннего удовлетворения залегла в глубоких складках у рта. Обычно эта каменная маска оставалась непроницаемой.
— Слушай, парень, — заговорил он, стоило мне шагнуть внутрь тесного помещения. — Я тут заново перелопатил твои ведомости за прошлую семидневку. Ты срезал мои расходы почти на треть. Я был уверен, что мы идем ко дну и считаем последние убытки, а ты… ты вытащил меня из долговой ямы голыми руками.
Я хранил молчание, глядя куда-то сквозь него. Мне не нужны были похвалы; слова висели в спертом воздухе лишь потому, что он еще не закончил свою мысль.
— Я повышаю тебе плату, — наконец выдохнул он, словно сбрасывая тяжелый груз. — С сегодняшнего дня будешь получать два медяка в день.
Его голос эхом ударился о дощатые стены. Я смотрел на хозяина во все глаза, и реальность поплыла перед взглядом. Два медяка. Почти вдвое больше обычного жалованья любого писаря или посыльного в его конторе. Но мое лицо осталось таким же бесстрастным, как серый камень мостовой. Удивление — слишком опасная роскошь для таких, как я. Поэтому я просто склонил голову:
— Хорошо.
Уголок его губ дрогнул в усмешке, и он тяжело протопал в дальнюю комнату, оставив меня одного.
Я опустился на скрипучий стул, взял гладкое перо, обмакнул заточенное острие в густые чернила и придвинул к себе гроссбух. Цифры послушно ложились на желтоватую бумагу — они текли плавно и ровно, подобно темной речной воде. Погружаясь в их строгий порядок, я думал лишь об одном: эти два жалких медяка теперь означали стабильность. Твердый кусок крыши над головой, который никто не сможет сорвать одним пинком. И горячая еда на столе каждый вечер.