Сердце взволнованно пропускает удар, когда я это делаю. А ещё и этот придурок зачем-то шумно сглатывает. И как будто замирает. Напрягается ощутимо…
Я что, жёстко действую? Или на него влияю?
Прикусываю губу: не нужно быть суперопытной, чтобы понимать, что тут второе. Между нами очень даже однозначное напряжение. Накалённое. Похожее на то, что было на мотоцикле, когда Давид заявил, что я слишком трусь.
Он и теперь недолго молчит. Спрашивает нахально:
— А целоваться можно?
Зачем-то отвожу взгляд, но тут же делаю вид, что по делу: в конце концов, вот на ту ранку, что рядом с подбородком, точно не помешает пластырь после обработки.
— А ты это зубами делаешь? — небрежно парирую, даже усмехнувшись как можно непринуждённее.
Усиленно делаю вид, что не понимаю, почему Давид именно это спросил. И почему пялится на меня, почти не моргая. Более того, как будто ближе становится… Ну или просто чувствуется острее.
— Зубами чуть прикусить можно, — коварно сообщает этот придурок. — Тоже кайфово. Тебе понравится.
Мне? Давид совсем попутал, или его наглость только прогрессирует?
Дыхание предательски сбивается и кровь приливает к лицу, когда вспоминаю, как этот придурок целовал меня. А теперь ещё и смотрит призывно, причём мне в губы безотрывно. Намеренно смущает. Напоминает момент…
Я не должна вестись. И даже ни к чему думать, зачем оно ему вообще. Ведь решила уже, что постичь логику этого парня нереально и ни к чему.
— Я не собираюсь с тобой целоваться, — только и отрезаю сурово, намеренно более жёстко проводя по ранам очередным ватным диском.
Давид чуть морщится, но почему-то такое ощущение, что больше моим словам, чем действиям.
— Сама же говорила, что я это круто делаю, — умудряется при этом сохранить нахальный тон.
К тому же смотрит одновременно и внимательно, и дерзко, и даже забавляясь слегка. А самое стрёмное, что я ведь чётко понимаю, о чём сейчас Давид. Хотя и говорила немного иначе, но тот момент сразу в голове возникает. И моё смущение после того, как ляпнула подобное.
Зато сейчас я, к счастью, куда лучше держу лицо. И плевать на эти почему-то жаркие мурашки по коже.
— Я говорила, что лучше, чем дерёшься, — поправляю снисходительно. — А это так себе комплимент.
Да-да, не сдерживаюсь, чтобы в очередной раз не поддеть Давида в его неумении драться. Сам нарвался. Помню же, что его подбешивают любые мои издёвки на эту тему.
Вот и сейчас он мрачнеет, челюсть сжимает, этим слегка мешая мне водить ему по лицу мазью. Впрочем, я почти со всем уже закончила.
И Давид явно в курсе, но вместо того, чтобы поблагодарить и отпустить меня, ухмыляется многозначительно. А потом заявляет, глядя мне прямо в глаза:
— По телу тоже били. Придётся тебе меня раздеть.
Замираю от неожиданности. Хотя там с разговоров о поцелуях вроде понятно уже было, что наглость Давида только набирает обороты. Но я вроде доходчиво осадила этого придурка, разве нет?
Стараюсь восстановить всё-таки сбившееся под его долгим и пристальным взглядом дыхание. Выдерживать зрительный контакт непросто. Сама не знаю, зачем на чистом упрямстве делаю этого. Вряд ли упёртого и долбанутого Давида это убедит. Я вообще сомневаюсь в своих способностях до него достучаться. Да и в чьих-либо ещё, наверное.