«Дед, через год тут людей будут расстреливать за то, что они евреи, а деревни жечь заживо вместе с жителями»?
Да он меня за труса считать будет. Который от страха чушь несёт, лишь бы другие вместе с ним бежали. Но и молчать я тоже не мог!
— Дед, — я сделал шаг вперёд и поднял голову, глядя старику прямо в глаза. — Дед, я понимаю, что ты хочешь защитить дом, это правильно. Это… — я запнулся, подбирая слово, — волевое решение.
Он чуть расслабился: видимо, услышал то, что хотел услышать.
— Но скажи мне, что ты будешь делать, — я понизил голос. — Когда немцы придут? Что ты им сделаешь один, вот с этим ружьём?
Он посмотрел на берданку, потом на меня.
— Стрелять буду!
— По солдатам вермахта? — я покачал головой. — Ты думаешь, их будет десять? Нет, дедуль, их будет куда больше. Поверь мне.
— И что⁈
— А если танки? — я начал немного злиться. — Несколько тонн металла прут на тебя — что ты им сделаешь со своим ружьём, а⁈
— Плевать, — голос его стал жёстким. — Я знаю, как воевать!
— Дед… ты понимаешь, что, когда меня призовут, то Зося останется совсем одна!
Он нахмурился и тут же выпалил:
— Останется? Нет! Молодой больно, какой тебе фронт в девятнадцать лет? Она с тобой поедет…
— А если война затянется? То что? Она останется в чужом городе одна? В детдом её отправят? Ей всего девять!
Наступила тишина.
Дед Фёдор смотрел на меня, я на него, и было видно, что в нём что-то борется.
Сама идея того, что я просил его отступить, бесила его. Он не мог бросить дом, который построил своими руками, двор, в котором выросли его дети, огород, на котором он сажал картошку каждый год, и уйти. Просто не мог…
Я прекрасно понимал, что для него это было бы не просто бегством, а поражением! Признанием того, что вот эти вот дом, двор, земля — ничего не стоят! Признанием, что можно просто взять и уйти, оставив всё это врагу!
Но я также понимал другое: останется здесь, умрёт!
— Дед, — я попробовал ещё раз. — Ты нужен нам там…
— Нужен? — он хмыкнул. — Где это твоё там?
— Рядом с внучкой, — я сказал это так просто, что сам удивился. — Ты нужен нам живой. Как мы без тебя на новом месте начнём всё сначала?
Он молчал и смотрел на меня так… что и не описать словами. Пришлось ещё поднажать:
— Дед, ты же людей на дороге знаешь! — я почти кричал. — Куйбышев, Сызрань — там депо встанут, люди ой как нужны будут. Работа, пайка… А ты машинист-инструктор, тебя там с руками оторвут! Зоська с нами поедет. В школу пойдёт, с детьми играть будет… Расти будет, дед. Ты меня слышишь? Расти!
Он всё молчал, и я нажал ещё сильнее:
— А тут что? Останешься — кто её заберёт? Соседи? Так они сами разбегутся, как тараканы. Детдом? При немцах? Ты сам говорил: у тебя сестра в Куйбышеве! Муж у неё есть при депо, дом, огород… Мы до неё доберёмся. Но только вместе!
На Куйбышев я, конечно, загонял. Не врал: Маша и правда там жила, память Станислава не ошибалась. Но вот «доберёмся» и «найдём» я выдал с такой уверенностью, которой у меня и в помине не было. Как мы доедем? Жива ли эта Маша вообще? Понятия не имею. Зато другое я знал точно: дед Фёдор — стопроцентный железнодорожник. В любом тыловом депо за такого схватятся обеими руками. А тут, в этой хате, с ржавой берданкой против танков — он просто покойник. Дожидается своего часа. Там — хоть какой-то, а шанс выжить.
