— Замолчи, — выпрямилась она, и голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. — Без него ты бы на той гати остался лежать. Иди в дозор. Это приказ.
Сидоров медленно повернул голову, посмотрел на неё — девчонку, медсестру, — будто проверял, всерьёз ли. Она не отвела взгляд. Что-то в нём дрогнуло. Он повесил бинокль на шею, сжал Маузер и пошёл к краю клина. Злой. А может — пристыжённый. Кто ж его знал.
— Петя, — она повернулась к мальчишке, — ты набрал воду?
Ответом был короткий кивок.
— Тогда, грей её, но не доводи до кипения! Она должна быть тёплой, а не горячей. Понял?
Петя кивнул, и тут же кинулся выполнять приказ. Глаза у мальчонки были круглые, он явно опасался за здоровье Стаса, но руки уже тянулись к костру. Он подкладывал ветки, следил за огнём, и изредка бросал косые взгляды в сторону командира.
Даша уселась возле Стаса. Роль «грелки» она на себя не взяла — её дело поить, растирать, менять тряпки, ловить каждый вдох. Греть телом — это работа для Ганны.
Я открыл глаза и сначала вообще ничего не понял. Над головой было серое небо, без солнца, без облаков… да и ветерок был еле-еле заметным. Повернул голову и тут же мышцы шеи дали о себе знать: ныли, тянулись. Но это была хорошая боль, которая означала, что я жив.
Я лежал на чём-то относительно мягком, на старом мхе, наверное. Сзади меня, плотно прижавшись к спине, кто-то лежал и дышал в шею… а у живота, прямо под бельём, лежал Мурзик. Он отреагировал на моё пробуждение, выпустив мелкие когти, потянулся, и дальше засопел.
Замечательным было то, что меня больше не знобило. Ещё вчера холод доводил до бреда, а сейчас тело было просто уставшим — ватным, слабым, но меня не трясло.
В горле саднило, в груди было сухо и жёстко. Обычное дело после такого перехода: промок, промёрз, перегрелся, снова промёрз. Классика полевого ОРВИ. Ничего смертельного, если вовремя принять меры.
Я повернул голову, привстал на локте и увидел, что рядом со мной лежала Ганна. Её рука лежала на моей груди, под плащом накидки.
Ганна словно почувствовала, что я проснулся. Вздрогнула — и тут же, будто обожглась, отдёрнула руку с моей груди, откатилась на мох и села, натягивая плащ на плечи. Поджала губы и отвернулась. Будто не она всю ночь грела меня собой, а её к этому принудили, и теперь ей было неловко до злости. Я не стал лезть с благодарностью — только хуже сделаю.
Натянуто улыбнулся в ответ, перекатился на спину и через усилие сел, опираясь руками о мох. Голова закружилась, но эта слабость была нормальной.
Только теперь я заметил, что одет в чужое: серо-зелёный немецкий китель унтера, тот самый, что лежал в мешке. Значит, ночью переодели — своё было насквозь мокрым, а это хоть и вражеское, зато сухое.
Тут же взгляд зацепился за Дашу, которая сидела неподалёку от нас. Она спала, примостив голову на колени. Рука сжимала жестяную крышку, согнутую в подобие ложки.
«Хм, поила меня этим, — пронеслась догадка в голове. — Странно, я даже не помню этого… сколько же я так пролежал?»
Когда я начал вставать, Даша проснулась. Она вскинула голову, растерянно посмотрела на меня, и, когда смогла сфокусировать зрение и когда поняла, что я пришёл в себя, как мне показалось — заплакала. При этом, не издавала звуков.
