— Пей. Горькое, но надо. Это от жара.
Коля скривился, но послушно сделал несколько глотков, морщась от горечи. Я накрыл его краем шинели, плотнее подоткнув солому под спину, и подоткнул дерюгу со всех боков — чтоб тепло держалось и он пропотел.
— Теперь спать. Сил набираться. А я тут посижу, посторожу.
— Это не поможет, — ляпнул краском.
— Знаете что, Николай, — ответил я. — Заткнитесь, будьте любезны.
Тот выпучил глаза, и я закончил:
— Не хорони себя раньше времени. Прорвёмся.
— Не хорохорься, пацан, — он слабо усмехнулся, и на губах опять выступила кровь. — Я краском. Я знаю, когда… — он перевёл дыхание, — когда конец.
Даша всхлипнула:
— Коля, хватит! Ты будешь жить! Слышишь?
Он повернул к ней голову, и в его лице что-то изменилось. Что именно? Не знаю! Я не умел читать глубокие эмоции и не понимал, что думает человек, только по одному выражению.
— Дашенька… — он поднял руку и коснулся её щеки. — Ты… иди отсюда. У тебя путь лёгкий. Ты молодая… дойдёшь до своих. А я…
— Нет! — она перехватила его руку, прижала к лицу. — Я не уйду! Ты слышишь? Не уйду!
Николай закрыл глаза и тяжело вздохнул. Я же смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает тупая злость. Злость на эту войну, на этого мужчину с осколком в груди, за которым нужно было приглядывать, на эту девчонку, которая влюблена в обречённого.
Я понимал, что, если Николай умрёт, Даша просто сойдёт с ума. Но сейчас я сделал всё, что смог. Нашёл ему ночлег, еду и даже некое подобие лекарства. Так что ему либо станет лучше, либо…
— Всё, — я поднялся. — Отдыхай, лейтенант. До утра лежишь, пьёшь, спишь. Утром решим, что будем делать.
Он не ответил. Просто отвернулся.
Понимая, что сейчас я точно не усну, уж больно всё внутри закипало от самой ситуации, я немного перераспределил смены сна. Первым дежурил я, затем пошёл бы Сидоров, Петя… а Дашу я решил не мучить. Ей нужно было следить за краскомом.
Завернулся в свою телогрейку, уткнулся башкой в стену и, глядя в щель, старался ни о чём не думать. Мурзик спал у ног, посапывая, а где-то далеко всё ещё гремело…
Фронт уходил на восток, а мы оставались в этом дерьме.
Сидоров сменил меня где-то в середине ночи. Я подхватил свою берданку, кивнул Гене и рухнул рядом на сено. Сон был чёрным, без сновидений, и не таким уж долгим, как хотелось бы. Потому что в какой-то момент меня разбудил Петя.
Он тряс меня с такой силой, что я чуть было не выругался. Проснувшись, не сразу понял, где нахожусь и что это за пацанёнок… а тот, не останавливаясь, всё тряс меня и тряс…
Когда до меня донёсся его шёпот, остатки сонливости как ветром сдуло!
— Стас… моторы! Стас, проснись…
Я подскочил мгновенно. Тело отреагировало раньше мозга. Рука сама потянулась к берданке.
— Что? Немцы?
— Моторы… — прошептал он. — Слышь?
Я прислушался. Тихо. Только хриплое дыхание Коли. Даша спала рядом с ним, свернувшись калачиком. Сидоров дремал у двери.
А потом я услышал. Далёкий нарастающий гул. Причём он был не один! Моторов было несколько, и они приближались!
— Подъём! — прошипел я, пнув Сидорова по ноге. — Тревога!
Гена дёрнулся, вскинул винтовку и начал бешено крутить башкой в разные стороны, словно думая, что немец уже здесь.
