Я видел, как меняется его лицо, и знал почему. Он хотел увидеть наши танки, нашу пехоту, разбитого, бегущего фрица. Хотел увидеть свой план целым.
Но челюсть его медленно отвисла. Кожа на скулах натянулась. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, и не мог оторваться.
— Ну? — не выдержал бритый, подаваясь вперёд. — Что там? Наши⁈
Зыков не ответил. Он опустил бинокль — не сразу, словно стекло вдруг налилось свинцом. Лицо у него стало пустым. Ни злости, ни старшинской гордости. Голая, выскобленная пустота.
Я забрал у него оптику и сам посмотрел туда, куда смотрел он.
По дороге шли наши. Только не строем. Не в атаку.
Их гнали.
Сбившаяся колонна пленных тянулась между серо-зелёными грузовиками, как грязная нитка между зубцами пилы. Лиц было не разобрать — только согнутые спины, опущенные головы, ноги, что переставлялись через силу. По бокам шагали конвоиры. Рядом полз мотоцикл с пулемётом в коляске, держа всю серую массу под стволом, лениво, для порядка.
У меня свело пальцы на корпусе бинокля.
И тут один из пленных упал.
Он просто осел в пыль, как подкошенный, не пытаясь даже выставить руки.
Конвоир отделился от серой массы своих и шагнул к лежащему. Этот убл… снял с плеча винтовку и прикладом ударил его по спине. Раз. Ещё. И ещё. Человек на земле не дёрнулся, не закричал — а если и кричал, я бы всё равно не услышал.
Фриц отступил на шаг и выстрелил пленному в затылок. Пыль взметнулась. Колонна даже не замедлила шаг. Просто обошли тело, как обходят камень на дороге.
«Ё… твою мать…»
Я отложил бинокль, растянулся на земле и закрыл глаза. Меня просто трясло… сильно трясло! От бессильной, тошнотворной ярости!
А ещё я понимал: нельзя это показывать остальным. Особенно сейчас. Поднял голову, оглядел своих. Нас было пятеро. Я, Сидоров, Зыков и двое его людей. И каждого нужно было увести отсюда живым.
Зыков своё уже увидел — там, у самого края, первым. С тех пор он не сказал ни слова: сидел на корточках, уставившись в одну точку, и лицо у него было пустое, выскобленное. То, ради чего он тащил своих к Мостам, ради чего спорил и гнул свою линию, рассыпалось на этой дороге.
А вот двое его людей ещё не видели. И потянулись к биноклю — оба разом.
Лысый оказался быстрее. Выхватил оптику, припал к ней. Несколько секунд смотрел, потом резко опустил и выругался сквозь зубы — длинно, грязно. А когда очередь дошла до студента, того и вовсе заклинило.
Он смотрел в бинокль дольше всех. Его руки задрожали, очки сползли на кончик носа, но он даже не попытался их поправить. Вдруг он резко отшвырнул бинокль в траву, схватился за винтовку Зыкова и начал судорожно вскидывать её. Скорее всего, он даже не знал, как ею пользоваться.
— Надо… — голос его сорвался на фальцет. — Надо их отбить! Там же свои! Они же их убьют!
Он вскочил на колени, пытаясь вскинуть винтовку в сторону дороги.
Я не успел среагировать — это сделал Сидоров. Он просто бросился на студента, сбивая его с ног, вжимая в землю. Лысый тут же навалился сверху, выворачивая тощему парню руки.
— Сдурел, очкарик⁈ — шипел боец прямо ему в лицо, брызгая слюной. — Всех нас положишь!
