Вот проехал «Хорьх», в кузове которого сидели офицеры. Вот пронёсся мотоцикл с пулемётом, а за ним — следующий, но помедленнее. И тут у меня сердце чуть в пятки не ушло: немец, который ехал медленнее, скользнул взглядом по кювету.
У Сидорова аж челюсть отвисла. А потом, когда мотоцикл проехал, он медленно, очень медленно повернул ко мне лицо. И я понимал, что он сейчас испытал. Когда мы ползли сюда и он услышал звуки, у него появилась надежда. А теперь она погасла.
— Не наши, — прошептал он. — Значит, Гродно… значит, всё…
Я положил ладонь ему на плечо, чтобы удержать его здесь, в реальности, чтобы он не провалился в это горе прямо сейчас.
— Тихо, — шепнул я. — Лежи. Не шевелись.
Сидоров кивнул, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уткнулся лбом в мокрую траву. Он не плакал. Он просто пытался уместить в себе эту правду: что те, кого он ждал, не придут. Что никто никого не спасёт. Что теперь рассчитывать можно только на себя — и на того, кто лежит рядом.
* * *
Новость, которую мы принесли, выбила всех из колеи.
Коля воспринял её так же, как Гена там, у кювета: просто уставился в одну точку перед собой, будто на ней было написано что-то, чего я не видел. Губы серые, желваки ходят. Он-то понимал лучше всех: немец идёт колоннами в открытую, узел связи разбит — значит, держать город уже некому и нечем.
А вот Даша с Петей… держались, на удивление, получше. Я думал, после такого они скиснут, впадут в панику или зарыдают. Но нет.
— Так это ж ничего, — вдруг сказал Петя.
Я обернулся. Парнишка сидел у костра, обхватив колени, и в глазах у него было что-то упрямое. Детское.
— Чего «ничего»? — буркнул я.
— Ну… наши же соберутся. Подтянут силы и вдарят, — он сглотнул и заговорил быстрее, будто сам себя уговаривал. — Нам в школе говорили. И по радио. Малой кровью, на чужой земле… Красная Армия всех сильней!
И, чёрт побери, он это даже не сказал — почти напел. Тихонько, под нос, то, что вбили в голову на линейках:
— … так пусть же Кра-асная сжимает вла-астно свой штык мозо-олистой рукой…
Даша слабо улыбнулась и подхватила — не песню, мысль:
— Правда же? Неделя, ну две… Батька говорил, в финскую тоже сперва тяжело шло, а потом… — она осеклась, посмотрела на меня, ища поддержки. — Прогонят же. Не может быть, чтоб не прогнали.
Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить, а потому, что знал слишком хорошо. Неделя. Две. Я-то помнил, как оно будет на самом деле: сколько недель, сколько лет и сколько вот таких Петь и Даш ляжет в эту землю, прежде чем кого-то «прогонят».
Но ответил ей не я.
— Не всё так просто, — глухо произнёс Коля.
Он не повернул головы. Так и смотрел в свою точку.
— Чего? — Петя осёкся на полуслове.
— Не всё так просто, — повторил лейтенант, и каждое слово давалось ему так, будто он сам себе нож в груди проворачивал. — Узел связи — в труху. Командиров нет. По тракту немец идёт колоннами. Это не прорыв, пацан. Это… — он запнулся, сглотнул. — Война.
Повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает сырая ветка в костре.
Петя смотрел на Колю, и я видел, как с его лица сползает та самая детская уверенность. Медленно, страшно — как краска со стены…
