«Чего?» — я, конечно, был поражён этому и не сразу вспомнил то, что смотрел в исторических фильмах.
В лентах MG-34 через каждые несколько обычных шли трассирующие-бронебойные…
В общем, огонь кинулся по сухим стеблям как сумасшедший. По сеновалу расползся удушливый белый дым, и это означало только одно: нам придётся выходить!
— Вылезайте! Горим! — заорал я, хватая Сидорова за ворот. В этот момент стрельба прекратилась.
Мы рванули к земляному полу, сдёрнули дерюгу и начали убирать доски с погреба.
— Наружу! — орал я в темноту ямы. — Живо!
Из дыма вынырнула бледная физиономия Пети. За ним полезла Даша, таща за собой Николая. Лейтенант чувствовал себя поживее. Мы с Сидоровым подхватили его под руки, выволокли из погреба.
Дым стелился по полу, поднимался к потолку, жадно лизал стропила. Сарай быстро превращался в печь. Выход был только один: во двор, где немцы. Когда стрельба на секунду утихла, мы потащили кашляющего Колю к двери. И вдруг Сидоров выругался. Бросил краскома, подхватил свою «мосинку» и метнулся к двери.
— Гена, стой! — рявкнул я, но он уже растворился в проёме, в этой масляной, едкой пелене, которая всё ещё висела вокруг мотоцикла.
Я вылетел следом на долю секунды позже, прикрывая его выход. В дыму было почти ничего не видно, но силуэт пулемётчика угадывался у коляски. Он как раз тянулся к прикладу, собираясь развернуть ствол в нашу сторону. Ещё секунда — и он срежет нас очередью.
Гена не стал целиться, на это не было времени. Он вскинул винтовку, поймал движение, выдохнул и нажал спуск. Хлопок «мосинки» ударил по ушам, смешавшись с треском горящих досок. Пуля нашла цель. Пулемётчик дёрнулся, захлебнулся вдохом и повалился на бок, не успев дать очередь.
В этот миг я краем глаза видел, как Гена перепрыгнул через тело, рухнул за коляску и схватил приклад MG‑34. Затвор щёлкнул, лента дёрнулась. И тут сбоку, откуда-то из сеней, грохнуло ружьё. Звук был глухой, тяжёлый, совсем не такой, как у винтовки. Тощего немца аж откинуло… Я не сразу понял, что произошло. Повернув голову туда, откуда ударил выстрел, я увидел Ганну. Она стояла в дверях сеней, прижимая приклад к плечу, и даже сквозь дым было видно, как её трясёт.
Но дальше началась самая страшная секунда. Пока Гена занимал позицию, пока MG‑34 готовился к стрельбе, пока я не перезарядил берданку, мы были беззащитны. И эта секунда тянулась, как вечность.
В этот момент из-за поворота на полной скорости вылетел тот самый «Опель Блиц». Он резко затормозил, машину повело юзом по грязи. Задние борта откинулись, и из кузова посыпались солдаты. Шесть или семь человек. Они прыгали на ходу, падали, тут же вскидывали автоматы и открывали беглый огонь.
Сидоров дал длинную очередь. Пули взрыли землю перед грузовиком, высекли искры из борта. Те, кто приехал, бросились врассыпную, ища укрытие за колесами машины. Сидоров не давал им поднять головы.
Но сарай за нашими спинами уже полыхал. Огонь лизал стропила, крыша грозила обрушиться в любую секунду. Я обернулся, чтобы крикнуть своим, и увидел лежащего в двух метрах от меня Николая.
