— Ты хорошим людям всю жизнь отец, только родным вечно «потом».
И ведь не поспоришь.
— К морю не хочу, Жень, — сказал я наконец. — А к дочке… съезжу. После вас — съезжу.
Сам сказал — и сам понял, как это прозвучало.
После.
У меня всё в жизни было после.
Костёр стрельнул искрами. Пашка вытащил шашлык, подул, откусил и скривился. Я ухмыльнулся, чтобы он не видел. Говорил ведь не класть на огонь. Говорил? Говорил. Но когда Пашка кого слушал?
— Сгорел…
Я глянул на его почерневший кусок и покачал головой:
— Пашка, а я тебе говорил: не надо держать так близко к огню, — я поднял палец. — Что посеял, то и… хм… жуёшь.
— Так я ж чуть-чуть…
— «Чуть-чуть», — Димка скривил рожу. — Ты его ещё и крутил, как пропеллер.
— Сам ты пропеллер.
Пацаны снова захихикали, и я на секунду позволил себе расслабиться. Вот так и должно было быть. Вот так и нужно праздновать совершеннолетие: не пьянкой где-то в баре, а у костра, с шашлыком, с дурацкими шутками и в компании своих.
Передо мной сидели будущие взрослые, которым я пытался дать шанс на нормальную жизнь. Не знал, дал ли. Наверное, никогда не узнаю. Лето закончится, они разъедутся — кто в Питер, кто в Минск, кто в Москву — и через десять лет вспомнят обо мне разве что смешные случаи на уроках.
И это было нормально.
А потом из темноты вылетел Лёха.
Без своей обычной ухмылки. Белый, как мел.
— Семён Семёныч… — голос у него сорвался. — Там Костян… он железку нашёл.
Я поднялся сразу.
— Где?
— В овражке. Мы… мы просто отошли. Он сказал, что граната, но я не…
Последние слова я уже почти не слушал.
— Всем сидеть у костра! — рявкнул я так, что смех оборвался мгновенно. — С места не вставать! Димка, за старшего. Никого за мной не пускать!
— Семён Семёныч, а что…
— Сидеть!
Я пошёл за Лёхой в кусты орешника, раздвигая ветки перед собой. Земля здесь была неровная — овражек, поросший травой. В темноте пахло сыростью, прелыми листьями и речной водой.
— Кость! — позвал я. — Епифанов, голос подай!
— Я здесь…
Голос был близко. Слишком близко.
Я спустился на три шага и увидел его. Костя сидел на корточках возле свежеразвороченной земли и держал в руках, что-то ржавое. И стоило мне пройти еще метр, я увидел, что именно он откопал…
РГД‑33.
Такая могла пролежать в земле восемьдесят лет и всё равно убить. А могла рассыпаться в руках. Только проверять это было нельзя.
Совсем нельзя.
Здесь в сорок первом шла война. Каждый год где-нибудь находили снаряды, мины, гранаты. Сапёры ездили по вызовам, школьникам читали лекции, я сам этим пацанам сто раз повторял: увидел — не трогай, отошёл, позвал взрослых.
Сто раз.
— Костя, — сказал я как можно спокойнее. — Не двигайся.
Он поднял на меня испуганные глаза. В них был тот самый упрямый блеск, который бывает у пацанов, уже понявших, что натворили глупость, но ещё надеющихся выкрутиться.
— Я просто посмотрел, Семён Семёныч. Я не хотел. Оно само…
Сзади хрустнула ветка.
Я резко обернулся.
На краю овражка стояли ещё трое. Димка, Женя и Пашка. Конечно. Куда ж без них. Стояли, вытянув шеи, с круглыми глазами, и ещё не понимали, что уже подошли достаточно близко.
