Сидоров шагнул вперёд и резко выхватил каску. Лягушка осталась на месте, словно ждала развязки этого конфликта.
— Не смей! — прошипел он. — Это каска, а не посудина! Сегодня сварим, а завтра осколком по лбу — и всё! Ты этого хочешь⁈
Даша отшатнулась, побледнела, но тут же вскинула подбородок:
— А я хочу, чтобы он не замёрз! Чтобы у него силы были! А ты стоишь тут и про осколки… Да хоть бы и так! Хоть один глоток!
Сидоров сжал каску так, что пальцы побелели. На секунду показалось — пошлёт Дашу куда подальше. Но не послал. Просто стоял, тяжело дыша, будто сам себя сдерживал, чтобы не сорваться окончательно.
— Ты не понимаешь, — выдохнул он глухо, протягивая каску обратно. — Совсем не понимаешь… ему от этого лучше не станет.
В целом он был прав, но Даша не разделяла его мнение. Я же молчал, обдумывая варианты. Поднял голову и тут заметил движение наверху… Петька, виновник того самого «движения», вдруг сел и завалился на бок!
Я тут же поднялся к нему, попытался повернуть на спину. Парень дышал часто, глаза, как я заметил, закатились. А ещё его мелко трясло.
— Энергосберегающий режим, — констатировал факт. — Голод, стресс…
Похлопал парнишку по щекам — не сразу, но сработало. Через полминуты он замычал и начал приходить в себя. Закинул его руку себе на плечо, поднял и стащил вниз, к нашим. Рисковал, конечно, не оставив дозор, но парня нужно было срочно привести в себя.
— На, поешь, — я потянулся к своему мешку, где лежал последний засохший кусок хлеба, который я взял в сарае деда.
Но Пётр, к моему удивлению, оттолкнул руку!
— Коле… — прошептал он. — Отдай… Коле…
— Ты сам сейчас опять в обморок свалишься, дурак! — негромко сказал я.
— Отдай! — он аж слезу выдавил. — Он… красноармеец, ему надо…
Я смотрел на этого щуплого пацана и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на него. На эту чёртову войну, которая заставляет голодных детей отдавать последний кусок умирающему…
И опять же мне вспомнилась вторая чеченская. Дежавю, мать его! Мы тогда сидели на блокпосту, три дня ждали, когда нас сменят, и еды не было!
А когда, наконец, нам скинули сухпай, старлей выбил банку тушёнки из рук двадцатилетнего салаги. Съел сам! Я, конечно, старлею зубы выбил, но осадок остался.
На войне голод убивает группу раньше пуль. Ещё сутки такого бездействия, такого сидения в голодной яме, и мы перестанем быть отрядом. Станем стаей. Сидоров прав, Коля обуза, но, если мы начнём бросать своих или отбирать у слабых последнее, мы потеряем себя.
А итог очевиден.
Сидоров вдруг хлюпнул носом и негромко сказал:
— Раз уж я каску отдал… как кастрюлю, может, лучше кота сварим? В нём мяса всё же побольше будет…
Я сжал кулаки от услышанного и медленно повернул голову к мужику. Тот смотрел на кота, а кот, в свою очередь, вылизывал заднюю лапу, даже не подозревая, какую участь приготовил ему этот…
Глава 8
— Не, ну а чё? — Сидоров уловил мой взгляд. — Бульон нормальный будет, дня на два хватит!
— Сид… как там тебя, — Даша аж задохнулась от возмущения.
— Гена я, — Сидоров нахмурился. — Ну а чё? Жрать-то нечего! В городе немцы, где нам жрачку брать? Думаешь, — он обратился к Даше, — немец добрый, еды подкинет? Ага, конечно!
