Даша опустилась рядом с ним на колени и начала щупать пульс.
— Ранение в живот, — сказала она тихо, как будто самой себе. — Очень тяжёлое. Проникающее…
Она открыла санитарную сумку, начала доставать бинты, но я, осмотрев бойца, резко осадил медсестру.
— Нет, уже не поможешь.
Даша замерла, непонимающе уставившись на меня.
— Что?
— Перематывать бессмысленно. Потратим бинты впустую.
В этот момент солдат пришёл в себя. С трудом открыл глаза, посмотрел сначала на Дашу, потом на меня и прошептал:
— Пить… — хрипнул он, пытаясь поднять голову. — Воды… сестричка… пить…
Голос был таким слабым, что у меня самого внутри всё сжалось. Но пить ему было нельзя.
— Воду ему нельзя давать, — тут же сказал я. — Если он попьёт, он умрёт в агонии, — процедил я, глядя на умирающего. — Поняла?
Даша сжала в руке флягу, которую только что сняла с пояса.
— Стас… может, хоть глоток? Он же мучается! Как можно…
Я резко схватил её за локоть и отвёл на несколько шагов в сторону — за край окопа, где нас не слышал солдат.
— Даша, послушай меня спокойно, — заговорил я уже тише, но твёрдо. — При таких ранениях вода попадает прямо в брюшную полость. Вызывает перитонит, сепсис. Это усилит боль так, что он будет кричать, пока не умрёт! Пойми, это не милость, это садизм. Мы не можем так с ним поступить.
Она отвернулась, плечи её дрожали.
— Но он же просит… Он страдает…
— Знаю, — я положил руку ей на плечо. — Но мы не можем ему помочь. Мы можем только не делать хуже. Пить ему нельзя. А вот губы смочить — можно. Намочи тряпку и протри ему рот. Глотать не давай, просто смачивай. Хоть так полегчает.
Даша заморгала, словно до неё не сразу дошло. Потом кивнула, торопливо смочила из фляги край бинта и вернулась к бойцу. Я шёл следом.
Мы подошли к нему. Он всё ещё был в сознании, смотрел на нас мутным взглядом. Даша опустилась на колени, осторожно провела влажной тряпицей по его потрескавшимся, запёкшимся губам. Раз, другой. Солдат судорожно облизнул их, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Свободной рукой он слабо сжал её пальцы.
— Сестричка… — прошептал он. — Не уходи… посиди со мной… немного…
— Конечно, — тихо ответила она, снова смачивая ему губы. — Я здесь. Я с тобой.
Боец прикрыл глаза, отдышался. А потом, словно это облегчение развязало ему язык, заговорил. Тихо, толчками, между вдохами:
— Немцы… на восток ушли… колонной… там, — он едва качнул головой. — А на юг… через болото… гать старая есть… по ней уходить надо… не по дороге…
— Тихо, тихо, не трать силы, — Даша вновь поднесла тряпицу к его губам.
Но он уже сказал, что хотел. Грудь его заходила реже, прерывистее. Через минуту дыхание затихло совсем. Грудь дёрнулась в последний раз и замерла. Выдох вышел длинным, с присвистом, и наступила тишина.
Даша всё ещё держала его руку, будто надеясь почувствовать слабый пульс. Я молча положил ладонь ей на спину. Над полем боя повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Девушка заплакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и медленно потянулась, чтобы закрыть мертвецу глаза.
Ганна, которая стояла сзади нас и молчала, вдруг подошла к Даше и опустила руку ей на плечо. Она смотрела на убитого солдата, на его разорванную гимнастёрку, и её кулаки продолжали сжиматься.
