Зыков побагровел, кулаки сжались, на шее вздулись вены.
— Ты как разгова…
— Я не закончил, — перебил я, ровно настолько повысив голос, чтобы он резал, но не летел дальше кустов. — Во-первых, у меня есть люди, к которым я обязан вернуться. Во-вторых, ты ведь хочешь перейти тракт. Да?
Он коротко кивнул.
— Ну, вот и Гена хотел, — хмыкнул я. — Только если у вас даже выйдет — вы всё равно сдохнете.
Зыков тяжело дышал, раздувая ноздри.
— Раз ты всё на свете знаешь, — процедил он, — то скажи: чего сам тут лёг? Куда дальше пойдёшь?
— Вот ему доказать, — я кивнул на Гену, — что туда, — кивок в сторону дороги, — нам пути нет. Наши в котле.
Бритый зло сплюнул:
— В котле? Там наша артиллерия! Мы слышали!
Я смотрел на Зыкова, на его багровое лицо, и понимал: один с винтовкой, один с ножом, один с языком. Три единицы, три шанса. Сейчас бритый готов меня порвать, студент трясётся, старшина кипит. Но если сбить эту пену — из них можно слепить звено, которое вытянет нас всех.
— Вы слышали агонию, — отрезал я. — А думаете, что наступление. Не верите мне — не надо. Пойдём со мной к точке, откуда видно дорогу к переправе. Я дам бинокль. Сами посмотрите своими глазами.
Повисла пауза. Первым кивнул студент — он уже понял, что я знаю то, чего они не знают. Затем дёрнулся бритый. Перевёл взгляд с меня на Зыкова, пожал плечами:
— Давай поглядим. Хуже не будет.
Зыкову это не понравилось. Он понял, что теряет своих. Но понял и другое: откажешься смотреть — точно потеряешь. А так оставался шанс, что я вру.
— Ладно, — выдавил он. — Веди. Но учти: обманешь — пристрелю. Мне терять нечего.
— Договорились, — кивнул я. — Держитесь за мной. И тихо. Не дай бог рядом фрицы.
Я развернулся в кусты. И тут же, без перехода, начал делать то, что всегда — расставлять людей. Не потому, что захотелось покомандовать, а потому, что иначе нас положат на первой же прогалине.
— Сидоров — замыкающим, винтовка наготове. Ты, — кивнул бритому, — за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент — рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца — тяни меня за рукав, не ори. Старшина — по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.
Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня — слишком резко, шумно, — но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.
Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый — потому что непонятен, Зыков — потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.
Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег — как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.
— Смотри, — сказал я и протянул оптику старшине.
Он взял. Поднёс к глазам, начал вращать рукоятку, наводя резкость. Задержал дыхание.
