Есть. Едва уловимый шепот, принадлежащий женщине.
«Это там фонари?» Пауза. Затем воспоминание перезапустилось и повторилось снова: теми же словами, тем же озадаченным тоном.«Это там фонари?»
За спиной у нее хрустел сапогами по песку Ослау. Карис не открывала глаза, продолжая слушать, но слышала только это – единственную ниточку воспоминания, последние слова незнакомой женщины.
– Их застали врасплох, – сообщила она.
– В воде?
Вокруг ее ног зудели песчаные мухи. Карис помотала головой.
– Не думаю. Может, на мелководье, в зависимости от фазы прилива. Но точно за полосой прибоя.
«Это там фонари?»
– Все произошло так быстро, – сказала она. – Они даже испугаться не успели, просто… оторопели.
– Ты не можешь сказать, что их убило?
– Нет, без трупа не могу. – Она позволила Завесе упасть на место и открыла глаза. – Что здесь происходит, Ослау?
– Начинаешь бояться?
– Начинаю уставать от твоей болтовни. Что вы перевозили?
Он сложил руки на груди и нарочито медленно снова стал жевать оск. Карис мрачно уставилась на него, но его не проняло. В уголках губ притаился еле заметный намек на ухмылку.
– Тебя это веселит? – спросила она.
– Я разве смеюсь?
– Люди погибли. Твои люди, если конкретнее.
Он приостановился, чтобы сплюнуть на песок размякший комок смолы. Достал из кармана новый шарик оска и закинул в рот. Продолжил жевать.
– Не суй нос в наши дела, глашатай смерти. Я думал, ты типа профессионал.
Нульер изобильная, он ее достал. Карис заставила себя разжать стиснутые челюсти. Дело было даже не в Ослау, по сути, а в задании в целом: вся эта секретность, Маришкин отказ поговорить с ней заранее и ощущение, что здесь случилось нечто очень неправильное. Порыв ветра сорвал с волн пену и хлестнул ею по воздуху. Ослау был прав, она боялась. Усилием воли Карис сбавила тон.
– Послушай, я всего лишь спрашиваю, мог ли их убить собственно груз. Вот и все.
Ослау с хрустом разгрыз твердый кусочек смолы, в раздумье поднял к небу глаза и пожал плечами.
– Сомневаюсь. Исходя из сказанного тобой – нет. Что еще ты чувствуешь?
«Слишком много народу для рутинной контрабанды». А значит, либо Ослау врет – что более чем вероятно, – либо кто-то наврал ему самому. Только на этой полоске берега умерли минимум восемь человек. Карис поджала губы и внимательно обвела взглядом воды.
– Тела могло смыть в море, – сказала она. – Но не все погибли здесь. Идем.
Чем дальше они шли по берегу, тем выше становились скалы. Темный песок был усеян морской травой, но ни отпечатков ног, ни иных признаков жизни не наблюдалось – кроме мух. И с каждым шагом гудение у Карис в ушах делалось громче. Ослау тащился следом за ней, напевая себе под нос. Но даже его беззаботность казалась наигранной.
«Ты тоже что-то чувствуешь». У Карис зачесалась кожа. Она притормозила.
– Там.
Впереди доломитовая стена резко загибалась внутрь, образуя в основании чашеобразное углубление. Над усыпанным камнями песком висела тяжесть: бремя множества смертей, сумятица воспоминаний. Внутри скального изгиба притаился темный овал. Устье пещеры забилось водорослями и плавником, а с кромки свода бахромой свисала зеленая слизь. Гудение шло изнутри.
