– Какая она?
Тень задумалась над вопросом.
– Особенная, – сказал он наконец. – Умная. Очень проницательная, все замечает. Решительная, быстрая, жестче и принципиальнее, чем о ней думают. Держит свое мнение при себе. Умеет заставить людей чувствовать себя комфортно, даже когда не надо этого делать. Щедрая до неприличия, совершенно нетерпима к дуракам. Ужасно готовит.
Карис впитывала все это, пытаясь сопоставить его описание со своим мимолетным впечатлением об этой женщине.
– Кажется, она тебя оберегала.
– Думаю, да, могла. Не то чтобы я этого заслуживал. Ты упомянула других. Кого еще ты видела?
Она подняла взгляд к потолку вагона. Воспоминания о той ночи спутались: одни проступали четко, другие расплывались. Святилище и тьма, вечеринка на Торайге. Вухас в своем кабинете, Винола с окровавленными губами.
– Женщина, седоволосая… – медленно проговорила она. – Она была привязана к стулу и смотрела в окно. Я… ты принес ей цветы, кажется. Красные цветы. С ней было что-то не так.
– Это моя мать.
Карис опустила глаза, услышав перемену в его голосе. Ферайн отвечал спокойно и открыто, в нем была та же редкая и непоколебимая искренность, которой она научилась доверять.
– Она умерла два года назад, – сказал он. – Сиделка не уследила, и она сбежала. Прыгнула с крыши.
Сообщение вышло простым и по-деловому четким. Карис растерялась.
– Мне очень жаль, – сказала она.
Тень слегка повела рукой, словно отмахиваясь от ее жалости.
– Спасибо, но все в порядке. Я знал, что рано или поздно это произойдет. Мне было восемь, когда она сделала первую попытку. А потом… потом это было… ну, неизбежно. Это семейное наследие, благодаря Амбавару, – неудержимая склонность к суициду.
В его словах не было ни капли жалости к себе или гнева, лишь легкая ирония. Сейчас он казался постаревшим и усталым. Карис вспомнила свое клаустрофобное одиночество: Илеша в залитой солнцем спальне спрашивала, на кого он пытается произвести впечатление.
– Ты скучаешь по ней, – утвердительно сказала она.
Хотя тень никак не отреагировала, Карис сразу поняла, что ошиблась. Не было никакой возможности взять обратно эти неуместные, бессмысленные слова, вырвавшиеся из нее, но в ответе Ферайна не было и тени упрека.
– Было бесполезно, – проговорил он, – горевать по пустой оболочке. Не было никакого шанса на выздоровление. Она не узнавала меня двадцать лет, не разговаривала, не испытывала голода, никак не реагировала на окружающее. Я ненавидел ее, а теперь все время по ней скучаю.
Вода струилась по мху. Свет из окна оставался ярким и неизменным.
– У нас в семье это проявляется в основном у женщин, – продолжал Ферайн. – Не у всех, и сейчас это бывает гораздо реже. Моя мать за три поколения была первой. Хуже всего то, что никаких намеков заранее: один день все хорошо, они сажают цветы в саду. На следующий – пытаются перерезать себе горло ножом для писем. И как только происходит этот первый надлом, пути назад нет. Далее – пустота. И смерть.
Карис коснулась рукой каменной скамьи там, где лежала ее тень. Ферайн печально вздохнул.
