— Не благодари.
— Большинство мужчин бы сбежали.
— Так поступают только трусы.
Мои губы сжимаются в тонкую линию.
— Это уж точно.
Грейсон ловит мой взгляд, и в глазах мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать.
— У меня кое-что есть для тебя… от мамы.
Я резко выпрямляюсь.
— От мамы?
Он кивает.
— Она попросила передать это после похорон.
Словно выждав идеальный момент, Грейсон огибает кухонный островок и открывает шкафчик, где хранит офисные принадлежности. Достав небольшую черную коробку с золотой каймой на крышке, он несет ее ко мне так бережно, будто внутри величайшее сокровище мира.
— Она работала над этим последние два месяца.
— Что там?
Грейсон сглатывает с таким трудом, что слышно в тишине, и протягивает коробку.
— Посмотри сама.
К горлу подступает ком. Сердце колотится, во рту внезапно пересыхает, а дрожащие руки тянутся к крышке. От одного только осознания того, что этих вещей касалась мама, в глазах начинает щипать.
Судорожный вздох эхом разносится по кухне.
Внутри лежат стопки писем, подписанные маминым безошибочно узнаваемым курсивом.
Помолвка
Свадьба
Твое 30-летие
Твое 40-летие
Твое 50-летие
Мои внуки
Мой уход
На случай, если понадобится моя любовь
Когда будешь по мне скучать
Если понадобится, чтобы я тебя обняла
Когда забеременеешь
На период после родов
Никакой самоконтроль в мире не способен сдержать слезы, безудержным потоком хлынувшие по щекам.
— Значит, ей не захотелось прощаться, — шепчу я сквозь улыбку.
Ладонь Грейсона ложится на спину; он обнимает меня, стараясь не задеть коробку.
— Она писала каждую свободную минуту.
— Я вижу. Наверное, до жути сводило руку от судорог.
— Приходилось постоянно массировать ей кисти… — фыркает Грейсон.
Я резко оборачиваюсь, широко распахнув глаза.
— Ты ей помогал?
— Ну конечно.
Губы дрожат, когда в глазах вскипают новые слезы.
— Спасибо.
Он склоняет голову, оставляя поцелуй у меня на лбу.
— За это можешь не благодарить.
— Даже не знаю, с чего начать. Их так много.
Он мягко поглаживает меня по спине круговыми движениями, согревая кожу.
— Не торопись.
Я перебираю письма, с замиранием сердца надеясь и одновременно боясь, что она оставила послание для сегодняшнего дня. Взгляд цепляется за размашистую букву «П», но я не могу заставить себя прочесть слово целиком.Похороны . Звучит жутко — знать, что мама написала письмо специально для этого дня.
Каково ей было? Осознавать, что смерть уже на пороге, и она не в силах ничего изменить?
Она паниковала? Или каким-то чудом удалось обрести покой до того, как смерть забрала ее душу?
Полагаю, точный ответ знает только она, ну и, возможно, Шарлотта, если смотрела на нее в последние мгновения. Но у меня пока не хватило духу задать вопросы. Это лишь растравит зияющую дыру в сердце — ту самую, которая болит от чувства вины за то, что меня не было рядом, когда мама ушла, и за то, что я так и не смогла с ней попрощаться.
Но, по крайней мере, мама смогла сказать свое «прощай».
Бережно вытащив письмо из коробки, я прошу:
— Побудешь рядом? Пока я буду читать?
— Конечно. Все, что скажешь.