— Мне прекрасно известно, что сказали врачи. Хочешь знать почему? Потому что когда ты сбежал, кто-то должен был взять все в свои руки, и совершенно очевидно, что это была бы не твоя трусливая задница, поэтому этим кем-то стала я, пап, — голос срывается. — Это я была на всех приемах у врачей и в больницах. Это я держала маме волосы, когда ее рвало от химиотерапии. Это я обнимала ее, когда мама рыдала в доме, в котором ты ее бросил. Все время я!
Грудная клетка бешено вздымается и опускается. Я еще никогда не испытывала такой жгучей ненависти к другому человеку, но, глядя на отца, вижу лишь ту боль и разруху, которые он после себя оставил. Вижу, как отец выбрал путь труса, бросив собственную дочь расхлебывать последствия.
— Я ненавижу тебя за то, что сделал, и больше никогда не смогу смотреть как прежде, — шепчу я сорванным голосом.
Он заламывает руки; ветер треплет темные, с проседью, волосы.
— Ты права, я испугался того, что нас ждет, но теперь вернулся и…
— Довольно.
Грейсон обрывает его ледяным тоном, делая шаг вперед, вставая прямо между мной и человеком, который когда-то был мне отцом.
Он поднимает глаза на Грейсона, и я с удивлением замечаю вспышку гнева.
— У меня вообще-то личный разговор с дочерью…
— Нет. Разговор окончен. Хочешь изрыгать дерьмо — напиши записку и отправь по почте.
Глаза Джозефа расширяются… от узнавания.
Должно быть, Грейсон тоже это замечает, потому его губа презрительно кривится.
— Даже не думай.
Джозеф отшатывается.
— Тогда просто дай поговорить с дочерью.
— Я сказал «нет». Ты и так нанес достаточно урона, и я не позволю трепать языком и делать только хуже.
Ледяной холод в его голосе, готовность защищать меня — от всего этого сердце подпрыгивает в груди на волне отчаянной уверенности. Я чувствую миниатюрную ладонь на спине и, не оборачиваясь, понимаю: Лайла оказывает поддержку единственным доступным ей способом в дерьмовой ситуации.
На скуле Джозефа дергается желвак.
— Ну ладно. Хотя бы дай обсудить завещание и дом…
Мы с Грейсоном синхронно отшатываемся, шокированные словами, которые только что слетели с его губ.
— Что ты сказал? — почти рычит Грейсон.
У отца хватает глупости злобно уставиться на парня, который на несколько голов выше него.
— Я сказал, что нужно обсудить вопросы собственности…
— Ты не получишь ни цента, — огрызаюсь я, вставая рядом с Грейсоном, а не прячась за ним. — Мама переписала завещание так, как и должно быть по справедливости, и ты не заслуживаешь ни гроша за то, что сотворил.
На его лице вспыхивает шок.
— Я оспорю его в суде…
Грейсон делает шаг навстречу.
— Только попробуй, и я запакую тебя в гребаный мешок для трупов.
Мои глаза расширяются от шока: в его голосе звучит чистый яд.
У отца, к счастью, хватает ума наконец побледнеть.
— М-мое имя вписано в договор об ипотеке, — заикается он.
— Тогда называй цену и проваливай в ту дыру, из которой вылез.
Я ахаю.
— Грейсон, нет.
Он поворачивается ко мне, и тот холод, что только что мерцал в синеве глаз, обращенных к Джозефу, сменяется невероятной нежностью и мягкостью.