Он хотел взять это, разобрать, собрать заново, вписать в текст, заставить слова работать на него, подчиняться ему, как она подчинялась хореографу, как подчинялась боли, как подчинялась мечте, которая не отпускала её, даже когда пальцы кровоточили, даже когда туфли не защищали от холода.
Двери раскрылись на «Чистых прудах». Холодный воздух хлынул в вагон, заставил её вздрогнуть, открыть глаза, моргнуть, подняться без единого лишнего движения, поправить сумку на плече, шагнуть в толпу, раствориться в потоке людей, спешащих к выходу, к теплу, к домам, к одиночеству. Не оглянулась. Не заметила его. Глеб остался сидеть, чувствуя, как внутри закипает злость, тяжёлая, густая, обжигающая горло, заставляющая сжимать кулаки, вгрызаться зубами в губу, ругать себя за трусость, которая приковала его к сиденью, за привычку наблюдать вместо того, чтобы действовать, за страх, который парализовал ноги, за годы, проведённые в кабинете, за рукопись, которая не двигалась с места, за жизнь, которая текла мимо, пока он сидел и смотрел в окно. Он мог бы встать, пойти следом, узнать имя, увидеть, куда она направляется, услышать голос, почувствовать запах, дотронуться до плеча, но ноги не оторвались от пола, тело отказалось подчиняться, разум выстроил стену, за которой он остался один, в вагоне, в темноте, в тишине, которая давила на уши, заставляла слышать стук собственного сердца, отсчитывающего секунды, минуты, годы, которые он потратил на ожидание, на страх, на ложь. Вагон тронулся, увёз его дальше в темноту, а он сжимал кулаки, ругал себя, обещал себе, что в следующий раз не отступит, что в следующий раз пойдёт, что в следующий раз возьмёт, но знал, что в следующий раз всё повторится, что страх сильнее желания, что привычка сильнее воли, что он останется наблюдателем, а не участником, пока кто-то другой не сделает выбор за него.
Ключ повернулся в замке, дубовый паркет скрипнул под подошвами, эхо разнеслось по коридору, отразилось от стен, вернулось к нему, напомнило о пустоте, которая ждала его внутри, о тишине, которая заполняла комнаты, о пыли, оседающей на полках, на книгах, на рамах картин, на зеркалах, которые отражали его одного, всегда одного, без спутников, без гостей, без жизни. Квартира встретила его тишиной, запахом книжной пыли и остывшего кофе, запахом сигарет, которые он курил, глядя в окно, на реку, на фонари, на луну, которая висела над водой, бледная, тонкая, оставляющая на поверхности длинную дрожащую дорожку. Он снял пальто, бросил его на кресло, прошёл на кухню, достал из шкафа тяжёлый стакан, налил виски до краёв, почувствовал, как стекло холодило ладонь, как жидкость обожгла горло, согрела желудок, прогнала метрошную духоту, прогнала злость, прогнала страх, оставила только пустоту, которую нужно было заполнить чем-то, что имело бы вес, что имело бы форму, что имело бы смысл. Он вернулся в кабинет, включил зелёную лампу, сел за стол, открыл ноутбук, услышал, как кулер зашумел, как экран ожил, как курсор мигнул на чёрном фоне, ждал, требовал, напоминал о годах молчания, о страницах, которые оставались пустыми, о словах, которые не находили пути на бумагу, о романе, который не рождался, который умирал, не начавшись. Он кликнул по файлу «Терпкий свет», увидел пустую страницу, которую избегал месяцами, и начал печатать. Пальцы летали по клавишам, выстукивали ритм, который давно не звучал в его голове, который возвращался к нему, как дыхание, как пульс, как кровь, бегущая по венам, несущая кислород, несущая жизнь, несущая историю, которую он не придумывал, а вспоминал, собирал по кусочкам, лепил из памяти, из запаха, из боли, из взгляда, из спины, из пальцев, из туфель, из холода, из темноты, из вагона, из метро, из Москвы, из ноября, из себя. Слова лились легко, точно их кто-то диктовал ему из темноты, точно они ждали этого момента, ждали её, ждали его, ждали встречи, которая не состоялась, но оставила след, который нельзя было стереть, который требовал выхода, который требовал формы, который требовал жизни.