Курсор мигал на белом поле документа, выгрызая из пустоты фразу о танцовщице, чьи пальцы помнят только холод станка. Глеб отхлебнул виски, жжёный дубовый ожог скатился по горлу, а буквы на экране поплыли, расплываясь в тёмные волосы, в изгиб шеи, в знакомую линию плеч, которую он видел через запотевшее стекло кафе. Комната сузилась до размеров спальни на Фрунзенской, где висело старинное зеркало в потемневшей раме, и текст сам собой перешёл в иное измерение, где слова стали плотью, а вымысел — единственным возможным законом.
Он стоял за её спиной, не снимая пиджака, чувствуя, как шерсть костюма шуршит о воздух, пока его пальцы находили пуговицы её пальто. Ткань соскользнула с плеч, упала на ковёр глухим шлепком. Он расстёгивал молнию платья, позволяя зубцам расходиться с тягучим звуком, обнажая сначала ключицы, потом ложбинку между грудей, потом саму грудь, тяжёлую и нежную, не знавшую ещё балетной муштры. Кожа покрылась мурашками, когда прохладный воздух коснулся сосков, а она стояла, втянув живот, привыкшая прятать тело, но он развернул её к зеркалу, поставил ладони на талию, прижал к себе спиной, заставляя смотреть. Она опустила ресницы, щёки залились румянцем, но дыхание уже сбилось, стало частым и поверхностным, а он провёл ладонью по рёбрам, чувствуя, как они поднимаются и опускаются под его пальцами, как тепло разливается от живота к паху, как смущение тает, уступая место влажному, безмолвному ожиданию. Он оставался одетым, чувствуя, как галстук давит шею, как пуговицы рубашки врезаются в грудь, и эта разница в состоянии, эта граница между его контролем и её наготой становилась первой нотой власти, звучавшей в каждом прикосновении.
Он отступил на шаг, изучая её позу, выверяя линию, как хореограф у станка.
— Подними подбородок.
Она подчинилась, вытянула шею, обнажив горло, где билась жилка.
— Разведи колени.
Бёдра её дрогнули, колени медленно разошлись, обнажая влажную пизду, и он увидел, как тонкая ткань трусов натянулась, впитывая тёмную, густую слизь, что уже сочилась из её разгорячённой дырки. Он опустился на одно колено, провёл пальцами по внутренней стороне бедра, чувствуя, как жар идёт от кожи, и медленно, с холодной, выверенной точностью, вошёл в неё одним пальцем, потом вторым, раздвигая липкие складки, нащупывая ту самую точку, от которой её спина выгнулась дугой, а в зеркале, рядом с её отражением, отразились расширенные зрачки и приоткрытый, готовый к стону рот.
— Смотри на себя.
Она смотрела, как её тело реагирует на его прикосновения, как пальцы скользят по влажной щели, как она сама подаётся вперёд, встречая его руку, и стон вырвался из горла низким, хриплым звуком, эхом отразившимся от стекла. Ноги задрожали, икры напряглись, готовясь подкоситься, но он придержал её за бёдра, не давая упасть, чувствуя, как сокращаются мышцы внутри, как пульсирует кровь, как её дыхание превращается в прерывистые всхлипы, а его собственная кровь ударила в пах, тяжёлая и неумолимая.
Глава 3. Круассан по средам
За стеной захлебнулась кашлем соседка, и Дарья открыла глаза, не шевелясь, пока холодный воздух комнаты не коснулся голых плеч, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками. Она спала без белья, потому что двенадцать часов в плотном трико выжигали тело до состояния пергамента, требующего свободы, и теперь простыня холодила бёдра, а чугунная батарея у окна шипела, высушивая чёрные колготки, повешенные на ночь, от которых шёл запах пота и канифоли. Пробуждение начиналось с перечня ран, привычного, как утренние молитвы: сводило стопу, где суставы ныли от бесконечных прыжков, поясница тянулась тупым, тягучим жаром, а большие пальцы ног горели стёртой плотью, превращённой в мозоли и кровяные ссадины. Она провела ладонью по животу, чувствуя, как мышцы сокращаются под кожей, и медленно поднялась, ставя босые ноги на ледяной линолеум, который мгновенно отнял тепло.