Весы стояли у шкафа, зеркало в дверце затянулось пылью и мыльными разводами, но отражение не скрывало ничего. Дарья встала на платформу, стрелка дрогнула, замерла на цифре, и она уставилась на своё тело, не отводя взгляда, пока холодный воздух обтекал её. Грудь чуть больше, чем требовала балетная норма, рёбра выступали под кожей, но бёдра сохраняли мягкий, женственный изгиб, мышцы икр и спины переплетались жилами, а на коленях и локтях темнели синяки от падений и репетиций. В голове зазвучал голос Регины Аркадьевны, сухой, как треск дерева: «Самарская кость, Дашка, лишние двести граммов — это могила для солиста». Дарья втянула живот, выпрямила спину, но зеркало показывало живое, дышащее тело, где каждая линия кричала о силе, где кожа лоснилась от здоровья, а она видела только огрехи, лишнюю плоть, недостатки, которые нужно выжечь голодом и муштрой.
В ванной пахло сыростью и ржавчиной, кран скрипел, выпуская сначала ледяную струю, потом кипяток, и она шагнула под душ, позволяя воде бить по плечам, по спине, по ногам. Она мылась быстро, без лишних движений, намыливала мочалку, растирала кожу до красноты, смывала пот и усталость, и вода скользила по набухшим, тёмным соскам, по плоскому животу, по бёдрам, обтекая каждый изгиб, не оставляя места для кокетства, только функциональная чистота, от которой кожа горела, а дыхание сбивалось. Струя, срываясь с груди, стекала вниз, облизывая аккуратно выбритый под ноль лобок, где кожа была гладкой и влажной, а губки чуть приоткрывались от жара, и она, закрыв глаза, подставила поясницу под горячую воду, позволяя жару проникать в мышцы, разжимать узлы, заставлять плечи опуститься, а губы приоткрыться. Минута растянулась, вода текла по позвоночнику, унося боль, и она позволила себе задержаться, чувствуя, как тепло разливается внутри, как тело расслабляется против воли, как грудь поднимается в такт дыханию, а между ног набухает тяжёлое, знакомое томление. Дарья открыла глаза, выключила кран, и стыд обжёг щёки, потому что роскошь лишней минуты казалась предательством, слабостью, которую нельзя допускать перед зеркалом и перед собой. Она вытерлась жёстким полотенцем, резко, почти механически шлёпнула себя по упругой жопе, проверяя тонус, словно прогоняя остатки сна и возвращая тело к дисциплине, достала из аптечки пластыри, аккуратно обмотала стёртые пальцы, натянула ткань на рану, закрепила край, и волосы, мокрые и тяжёлые, собрала в тугой пучок, закалывая шпильками, пока пряди не исчезли в узле. За стеной снова кашляли, батарея остывала, а она стояла перед зеркалом, уже одетая в тренировочное трико, чувствуя, как тело запоминает воду, как боль возвращается, но теперь она была готова.
Глеб устроился в последнем ряду пустого зрительного зала, прислонив затылок к бархатной спинке кресла, и наблюдал, как воздух над паркетом дрожит от жара и пара, поднимаясь от разогретых тел, пропитанных запахом канифоли и старой пыли. Лев Семёнович фальшивил на расстроенном рояле, выжимая из клавиш вязкие аккорды, а педагог-репетитор ходил вдоль станка, цедя сквозь зубы сухие, режущие замечания. Девушки кордебалета сбрасывали разминочные кофты, обнажая спины, покрытые испариной, и мокрые купальники, прилипшие к коже, как вторая плоть. Для Дарьи чужая нагота оставалась рабочей средой, привычным фоном, где локти упирались в рёбра, а колени толкали бёдра. Глеб ловил каждый изгиб, каждый поворот шеи, чувствуя, как внутри шевелится знакомый, тяжёлый интерес. Ткань трико обтягивала груди, проступали тёмные соски, облегающие легинсы очерчивали ягодицы, сжимавшиеся при каждом прыжке, и он пил эту картину жадно, отмечая, как пот стекает по ключицам, как канифоль пахнет горькой смолой и мускусом, как боль висит в воздухе невидимым туманом, оседая на мышцах и суставах. Он видел, как Дарья переносит вес на опорную ногу, как сухожилия на щиколотках вздуваются под тонкой кожей, как каждый выдох сопровождается лёгким стоном, который она тут же глотает, превращая в чёткий ритм шагов. Зал пах разогретым деревом, а паркет скрипел под пуантами, оставляя белые следы канифоли, и Глеб чувствовал, как кровь приливает к паху, реагируя на эту грубую, лишённую кокетства телесность.