Пролог
В моём телефоне есть контакт без имени. Просто номер — и вместо фамилии три слова: «не брать трубку».
Я сохранила его семь лет назад — на случай, если позвонит. Чтобы не взять трубку.
Он не позвонил ни разу. А я ни разу его не удалила. Держу, как держат в шкатулке осколок: не потому что дорог. Потому что помнишь, обо что порезалась.
Лев Корсак.
Семь лет назад у меня было всё, чтобы взлететь, — и один-единственный человек, из-за которого взлетела не я. Я не стану сейчас рассказывать, как. Это долгая история, и она моя, и я вернусь к ней тогда, когда захочу, — а не когда удобно.
Скажу только, чем всё кончилось.
Я собрала себя обратно. По косточке. Построила имя с нуля — без чужой фамилии над дверью, без одолжений, без снисходительного «мы тебе помогли».
Теперь «Мороз» — это бренд. Строчка, которую в титрах пишут первой. То, что у меня уже никто не отнимет.
Я была уверена, что с Корсаком мы больше не пересечёмся. Разные орбиты, разные города, целая жизнь между нами.
А потом пришло письмо.
Проект мечты — родовой особняк Вельяминовых, за который любой в профессии продал бы душу и половину бюро в придачу. Я дочитала до второй строки — и у меня похолодели пальцы.
Архитектор проекта — Л. Корсак.
Я перечитала трижды. Убедилась, что не показалось. Потом спокойно закрыла ноутбук, налила себе вина и сказала вслух, в пустую квартиру, очень ровным голосом:
— В этот раз, дорогой, проигрывать будешь ты.
Я ведь не злопамятная.
Я просто очень хорошо помню.
Глава 1. Деточка, ты ошиблась
Особняк Вельяминовых умирал красиво.
Так уходит только то, что когда-то было чьей-то гордостью: осыпается лепнина, но узор ещё читается; сквозь провал в потолке падает столб света, и в нём кружит вековая пыль, будто её подсветили нарочно.
Строительные леса лезли по стенам, как плющ, под ногами хрустела штукатурка. Пахло сыростью, деревом и чем-то ещё — тем неуловимым, чем пахнут места, которые долго любили, а потом бросили.
Я стояла посреди главного зала, задрав голову, и была счастлива.
Не в том смысле, в каком счастливы нормальные люди. В профессиональном.
Я смотрела на эти обречённые стены и уже видела, чем они станут: как ляжет свет к вечеру, где встанет лестница, каким будет пол — не тот, что сейчас, а тот, что я здесь сделаю.
У меня чесались руки. У меня всегда чешутся руки, когда я вижу красивое, которое ещё можно спасти.
Я провела ладонью по холодному мрамору колонны — облупленному, но всё ещё живому — и не услышала шагов за спиной.
— Деточка, ты не туда забрела. Модельный кастинг не здесь.
Голос был мужской, ленивый и до отвратительного уверенный.
Я обернулась.
Первое, что я поняла: он хорош. Настолько, что это раздражает отдельной строкой.
Высокий, тёмный, с той небрежностью в развороте плеч, которая покупается не деньгами, а годами уверенности, что мир расступится сам. Белая рубашка, закатанные рукава, предплечья человека, который иногда всё-таки держит в руках не только бокал. Лёгкая щетина. И взгляд — сверху вниз, скользящий по мне, как по красивой, но необязательной детали интерьера.