Три недели, а меня всё ещё вело от одного его вида. Обидно.
И вот тут, дорогие мои, я вспомнила одну важную вещь.
Счёт.
* * *
Понимаете, всё это время играл он.
Это он ставил меня к стене. Это он вставал на колени тогда, на объекте, — по своей воле, красиво, эффектно, и я потом три дня не могла об этом не думать. Это он всё время был тем, кто ведёт.
А я всё время была той, кого ведут.
И мне, женщине, которая не проигрывает, это внезапно очень не понравилось.
Пора было сравнять счёт.
Не потому что он загадал желание — он не загадывал. Не потому что проспорила — мы не спорили.
А потому что я так захотела.
Сама. Мой ход, мои правила.
Я поставила бокал на стол.
— Мороз? — Он приподнял бровь. — Ты чего замолчала?
— Думаю, — сказала я и пересела ближе. — Над одним производственным вопросом.
— Это над каким же?
— Над тем, — я забрала бокал у него из руки и отставила в сторону, — что ты всё время ведёшь. А я, кажется, ни разу.
Он замер. И что-то в его лице поменялось — та самая знакомая мне искра, только теперь настороженная.
— Мороз, — сказал он медленно. — Ты сейчас что задумала?
— Сравнять счёт, — сказала я и опустилась перед ним на колени.
* * *
Его глаза расширились. Он не ожидал. Конечно, он не ожидал.
Лев Корсак, которому всегда принадлежала инициатива, теперь просто смотрел, как я расстёгиваю его джинсы.
Я чувствовала его взгляд на своих пальцах, на том, как я медленно тяну молнию, и это было пьяняще.
Я была не той, кого ведут. Я была той, кто ведёт.
Я достала его — уже твёрдого, тяжёлого, пульсирующего в моей ладони. Обхватила у основания, поднесла к губам и, глядя ему прямо в глаза, прошептала:
— И давно ты готов?
Он сглотнул, не в силах ответить, и это была моя победа.
Я обхватила головку губами, пробуя его на вкус. И сразу начала двигаться — жадно, агрессивно, отрабатывая свой реванш, обволакивая языком, чувствуя, как он становится ещё твёрже у меня во рту.
Его хрипы, его хаотичные толчки навстречу — меня саму разрывало от желания. Каждая клетка требовала его.
Не в силах сдерживаться, я одной рукой продолжала работать, а другой забралась под собственную юбку. Пальцы скользнули под ткань — и я едва не застонала. Я была там мокрой, распахнутой, готовой.
Я начала ласкать себя — и видела, как он смотрит на это.
Его глаза, прикованные к моей руке под юбкой, стали безумными. Он смотрел, как я доставляю себе удовольствие, и его дыхание сбилось до хрипа.
Я взяла его глубже, до самого горла. Он вздрогнул, его рука вцепилась мне в волосы, сжимая пряди до боли.
— Блядь… Мороз… Ты… — он не мог связать и двух слов, и это было лучше любой похвалы.
Он слетал с катушек — от зрелища, от того, что я делала перед ним, — и его пальцы пытались задать темп, но я не давала.
Это была моя игра.
Я ускорила, двигая головой быстрее, глубже. Его бёдра задвигались в такт, его знаменитая невозмутимость трещала по швам — и это было лучше любого вина.
Я держалась на самом краю. Балансировала. Не позволяла себе сорваться — не сейчас, сначала он.
И добила его — одним движением, языком от основания до головки, добавив руку, — почувствовала, как он окончательно поплыл. Он застонал, уже не сдерживаясь, тело выгнулось.